Мессианство, слепая вера в неизменную природу человека, граница, постоянство — основные элементы Франции. Между тем мир движется вперед, усложняется. Ясной, но поверхностной философии XVII века недостаточно для решения проблем, с которыми сегодня сталкивается человек. Пеги говорит, что все теле-, -скопии и — графии не меняют сущности человека и что культурный человек не может представить, что значит хотеть превзойти Платона, но он ошибается. Вскоре, возможно, потребуется превзойти Христа, а не Платона, чтобы жить в каком-то равновесии. Возможно, что сегодня в определенном смысле сотни тысяч людей в каждом из бесчисленных концлагерей Европы и Азии ежедневно превосходят Христа, чтобы выжить. Еще не все сказано, что бы ни думал Лабрюйер^{29}.

Сопоставление этих двух фрагментов, де Местра и Кайзерлинга, — лучшее доказательство тому. Было время, когда понятной и простой философии XVIII века хватало там, когда французская концепция человека полностью соответствовала концепциям других, когда Франция создала современного человека по своему образу и подобию и когда ему это нравилось. Но сегодня конфликт превращается в дискуссию между родителями и молодым поколением, в которой родители стоят на своем.

Введение Кайзерлинга в анализ Франции подтверждает то, что сразу бросается в глаза при наблюдении за французами. Француз не понимает, что такое дух. Если бы он его понимал, он не стал бы унижать его сегодня на каждом шагу. Разум нельзя унижать, потому что человеческий разум — бл… от рождения, он всегда может дать всё и всем, и прежде всего главному клиенту, то есть мне. Разум дает сейчас Франции все, чего она желает. В процессе Возрождения, открывая природу и человека, Франция отняла у человека самую легкую для понимания часть — разум. Она приравняла развитие человека к развитию разума. Французский esprit, то есть дух, содержит в себе гораздо больше элементов разума, чем где-либо еще. И это линия ее развития, линия ее равновесия. Французское равновесие, которое представляет собой не столько равновесие духа, сколько равновесие разума, создало тип человека, в котором разум убил дух, или, выражаясь по-другому, тип человека, в котором разум укротил то, что остальной мир и даже англосаксы считают духом.

Таким образом, Франция и французы обладают наибольшим равновесием среди всех стран и народов. Эта рационализация, интеллектуализация всего зашли так далеко, что стали иррациональными, догматическими. Франция застряла в иррациональном рационализме, в «credo quia absurdum», вечно ерзая в очень ограниченном пространстве своего интеллектуального горизонта. Попав в автоматизм разума, в интеллектуальный фордизм^{30}, ей грозит слепота. И действительно, Франция все больше перестает видеть, все больше теряет из виду целое и все меньше понимает проблемы современного человечества. Дезориентированная, она бежит в прошлое, elle refuse le présent[702].