25.8.1943

Волшебство закончилось. Опять Париж. Я сыт им по горло. В мыслях я еще нахожусь в каком-то домике, в каком-то городке, где-то во Франции. Завидую графу де Р. Он остался там, в своей темной комнатке, арендованной у старой няни. Звуки мира доходят туда, как звуки из-за стены. В сутках двадцать четыре часа. Несмотря на три недели отдыха, я чувствую себя усталым. Я устал про запас, я устал оттого, что буду уставать. Это постоянная жизнь в будущем времени, полное отсутствие настоящего (то, что происходит в данный момент, автоматически становится неважным) является самым утомительным. Тянешь себя за волосы, перетаскиваешь себя изо дня в день, как тяжелый мешок картошки.

Мы выехали вчера в полдень. Сердечное прощание. Велосипеды нагружены. Яйца, петух, масло… Жуэ исчез за поворотом, осталась блестящая на солнце полоса асфальта. Поезд отходил из Ле-Мана после шести вечера. У нас было много времени. Мы ехали медленно, жадно впитывая оставшиеся часы. Дорога восхитительна. Высокие тонкие тополя по сторонам, как колонны. Иногда длинная беседка из низких и развесистых платанов. Серпантин на склонах холмов и спящие городки. Проезжая через небольшую деревню, мы слышим сообщение из Лондона. Ici Londres…[786] — через открытое окно слышен знакомый голос. Мы останавливаемся и слушаем. На дороге только мы, дома как вымершие. Палит солнце, и такая тишина, что слышен шелест копающейся в песке одинокой курицы. Русские отбили Харьков. Начатое 5 июля большое наступление продолжается. Немцев оттесняют к Днепру.

В гору поднимаемся медленно. Когда достигаем хребта, дорога выравнивается, как качели. Съезжаем тихо, плавно. Ряд деревьев, смыкающийся перед нами, открывается и быстро отступает в стороны. Ле-Ман чувствуется издалека. В воздухе витает запах пыли. Когда мы въезжаем в город, я с ненавистью осматриваюсь. Граф де Р. заразил меня фурьеризмом и деревенским идеализмом. Мы едем по брусчатой мостовой Ле-Мана, избегая трамвайных рельсов. Автомобили, работающие на древесном угле, пыхтят, как утюги, и волокут за собой длинные шлейфы мусора и пыли. Вокзал узкоколейной железной дороги излучает тепло раскаленного на солнце металла и пахнет приторным запахом горюче-смазочных материалов. Жара. По улицам снуют потные и пыльные люди.

Я должен потрудиться, чтобы уладить все формальности, сдать велосипеды, купить билеты. Поезд уже стоит на перроне. Мы находим два места. Сидр, закрытый в термосе, не выдержал и взорвался. Течет из сетки на голову. Я отпиваю его, затыкаю термос, ничего не помогает. Он растет в термосе. В купе жара. Плюшевые сиденья липкие. Наконец поехали. Мы смотрим на мигающие домики и поля. Это напоминает мне конец каникул, те давние годы, когда я смотрел на убегающие назад поля и леса, и сердце разрывалось от тоски.