Разговаривая сегодня с графом де Р., слушая его аргументы, я испытывал чувство неловкости, смущения. Есть вещи, о которых с французом, даже самым культурным, невозможно говорить. Дневники Duchesse d’Abrantes^{92}, в которых честолюбие и самоуважение играют большую роль, как в отношении человека, так и всего народа, могут быть клиническим примером того, что Франция и представительница одной из самых старых семей французской знати подразумевают под понятием «собственное достоинство». Характер приема, оказанного иностранным армиям в Париже в 1815 году, и поведение французов побудили Блюхера^{93} отказаться от посещения официальных приемов; в своих письмах к жене он говорил «разные вещи» о французах… Когда в 1871 году Флобер приезжает в Париж, он пишет Э. Фейдо: «…для добрых парижан пруссаки не существуют. Они находят оправдание для господ пруссаков, восхищаются пруссаками, хотят стать пруссаками. Никогда, mon vieux[778], у меня не было столь огромного отвращения к людям. Я хотел бы утопить человечество в своей блевотине…» Я чувствовал себя так же в июне 1940 года и чувствую себя так до сих пор. Но как тот же Флобер пишет в другом письме, сегодня можно было бы, как и тогда, сказать: «Эта бедная Франция сейчас такая несимпатичная: и впрямь — неблагородная и неостроумная. Но в конце концов — это Франция».

И так скажут когда-нибудь все. Франции, как красивой женщине, прощается больше, чем кому-либо другому…

23.8.1943

Утром в тени церкви я встретил мэра. Игриво подмигнув, он сообщил мне: C’est fini en Sicile…[779] Ну наконец-то. Теперь долж-ны высадиться в Южной Италии. Опять всем кажется, что скоро конец. Мне — нет.

Завтра конец летнего сна. Не знаю, кто придумал высказывание, что «работа облагораживает». Знаю только, что я всегда более всего облагораживался, когда мне ничего не надо было делать. Вместо того чтобы пожалеть людей, которым приходится тратить лучшие годы на то, чтобы заработать кусок хлеба, считают их героями. Я возвращаюсь в Париж с отвращением. Охотнее всего я поселился бы в деревне и ничего не делал. Мои совершенно неизмеримые запасы темперамента и энергии постепенно исчерпываются. Меня ждут еще несколько сомнительных и рискованных дел, требующих движения и скорости, после чего у меня есть искреннее намерение — погрузиться в состояние неподвижности. Осень должна быть тихая — война и спокойствие: книги, театр, прогулки. Впрочем, это последний шанс. Черт возьми, должна же закончиться эта французская идиллия и парижская пастораль. В следующем году может быть хуже. Франция все еще под колпаком…