6.2.1944

Дома. Какое наслаждение. Правда, холодно, но я чувствую себя совершенно по-другому. Как после выхода из тюрьмы. Первым делом я побрился. Люди принесли мне всякой всячины. Все те, кому я всегда готов был помочь по разным вопросам, кому смог помочь просто так, по-человечески, никогда ни на что не рассчитывая, все они дали мне почувствовать, что любят меня. Кто-то принес крупу из своих запасов и одно яблоко (больше не было, это яблоко ему кто-то дал, и меня это растрогало). Кто-то достал для меня курицу. И., тот самый испанец, принес чернослив и варенье от квакеров, M. прислали из деревни курицу, а сегодня еще и две дюжины яиц, В. и С. принесли масло, бекон, муку, банку варенья, крупу, яблоки и цветную капусту, и никто не хотел брать деньги. Д-р К., мой номинальный начальник, по-видимому, занимался исключительно доставкой мне варенья, яблок и других продуктов. Он действительно не покладая рук помогает другим. В моей жизни мало людей, к которым я испытывал такое уважение.

Я знал, что многие люди меня любят, но я не знал, что настолько.

2.6.1944

Опять не писал несколько месяцев. А зачем? Сейчас я пишу уже только из чувства долга летописца, как до последнего момента ведут журнал на тонущем корабле.

Я выехал из дома в шесть утра. Проезжал через «Порт-де-ла-Шапель». Следы бомбежек. Раскуроченные дома, разрытые улицы и улочки. Утро холодное и пасмурное. За Сен-Дени я выехал на главную дорогу. Пусто, и страшная засуха. Уже два месяца ни капли дождя, и пригородные огороды облысели, как ранней осенью. Грядки напоминают кучи пыли. Дальше, в полях, злаки сохнут под корень. Через полтора часа я въехал в Шантийи. Повсюду холод и зеленый аромат лиственных лесов. Потом Крей, его уже несколько раз бомбили. Аккордеоны вагонов. Хочется поиграть на этих гармошках живую и радостную мелодию совершенного разрушения. Раздутые животы локомотивов, продырявленные и изрезанные, зияют кольцами внутренностей изогнутых труб. Рельсы и стрелки вдавлены в распаханную бомбами землю. Повсюду гигантские воронки. Добротное американское серийное производство. Я проехал уже 60 километров. Останавливаюсь, устраиваюсь в небольшой роще и ем. Во рту пересохло, и вино кажется вдвойне вкуснее. Я ложусь и укрываюсь, потому что холодно. Дремлю. В кустах чирикают птички, и жуки, прогуливаясь по сухой траве, издают пронзительные звуки. Тишина полная. Я проваливаюсь в тяжелый полусон и просыпаюсь в полдень. Пасмурно. Где-то жужжат самолеты. Ежедневная однообразная музыка, разбавленная барабанной дробью. Еду дальше. Дорога ведет по сухим полям. Хоть бы немного дождя. Мне нужен дождь, будто я сам растение. Мне жалко каждый колосок, каждую травинку. Посреди этой засухи нагло горят алые маки, усиливая чувство засухи и жажды. В начале второго подъезжаю к дому M. Они обрадовались моему приезду. Она, смеясь своими прекрасными глазами, говорит: «У нас вы отдохнете». Ой, отдохну. Наконец-то. Я съедаю большую тарелку русских вареников^{13} и запиваю их компотом из ревеня. После обеда ложусь и засыпаю. Просыпаюсь под вечер. Солнце садится за лес, распогодилось. Над нами пролетают две эскадрильи тяжелых бомбардировщиков, окруженных со всех сторон истребителями. Они сверкают и воют. Стадо овец, охраняемое лающими овчарками.