Он рассказывает о близком знакомом с тех времен, когда он сам, в возрасте с пятнадцати до двадцати двух лет, был анархистом. Жизнь Хуана Гарсиа Оливера^{24}, одного из вождей испанского анархизма, была разделена между диверсионно-террористической деятельностью и пребыванием в тюрьме. Он прошел почти все суды Испании. После республиканского переворота стал министром юстиции в кабинете Франсиско Кабальеро^{25} в 1937 году. Однажды И. решил навестить его вместе с адвокатом, который защищал нынешнего министра на нескольких процессах, связанных с терактами. Они вошли в великолепный кабинет: «У нас, у обычных вахтеров, конторки что надо, а что уж говорить о министре», — добавляет И. Он, будучи в форме республиканского офицера, отдал честь, адвокат подошел к своему бывшему клиенту и по-дружески протянул ему руку: «Qué tal Juan[838], как я рад…» или что-то в этом роде. Хуан Гарсиа Оливер холодно посмотрел на него, оттолкнул руку адвоката и процедил: «Не Хуан, а министр юстиции». Адвокат воспринял это как шутку. Министр нажал на звонок. «Пожалуйста, проводите этих господ к выходу». «Был, кстати, хорошим министром, — добавляет И. — Он знал почти всех комиссаров полиции, все тюрьмы. У него была возможность изучить всё, когда его в наручниках перевозили с места на место». И. делает вывод: кто однажды сел в кресло, тот нелегко с него встает. А сегодня в России все больше людей занимают кресла. На мой вопрос, что он думает о народных движениях и т. д., он остроумно отвечает мне: «Я верю в Бога, но не верю в священников».

21.6.1944

Вчера немцы опечатали «Service social d’aide aux émigrants»[839]. Многие поляки получали там пособия, выплата которых сейчас прекратится, и они окажутся в тяжелой ситуации. Д-р К. начал, конечно, сразу думать, каким образом мы могли бы хоть частично заменить эту service[840]. Он неистощим. Мы начали примерно подсчитывать, сколько нам вдвоем (больше ему, чем мне) удалось за эти годы получить французских денег на помощь полякам. Вышло около двух миллионов. «А мы ничего с этого не имеем», — сказал он, смеясь. «Встретились два честных идиота», — ответил я.

Андерс^{26}, Гавлина^{27} и Папе^{28} были приняты папой римским, Польша спасена. Однако я с тревогой смотрю в прекрасное будущее, как остроумно написал Д., посылая нам масло из Ла-Ферте-Бернара. Письмо его шло так же долго, как последняя открытка из Кракова от моей матери. А все потому, пишет Д., что «из-за отсутствия движения на железной дороге начальник станции закрыл ее и вместе с семьей уехал в деревню». Франция все же очаровательна. Мечтаю стать начальником станции.