Конец воздушной тревоги. Жаль. Немцы возвращаются на аэродром по крышам. А я думаю о Бальзаке, о сплетнях, сопровождавших его в путешествии. Поговаривали, что царь заплатил ему за написание книги, которая была бы ответом и опровержением «пасквиля» Кюстина о России. Иногда чувство абсурда и как будто вины ощущается особенно остро.

В результате бомбардировки всех мостов через Сену немецкий «Nachschub»[836] в полном составе проходит через Париж. Я смотрю с удовольствием, как они едут потные и усталые туда, на фронт. Мне хочется подходить к стоящим автомобилям и спрашивать с невинным выражением: «Как вы думаете, Бальзак разбирался в картинах?» — и крутиться на пятке, как маленький мальчик, который говорит, что у него есть часы, вот, а у тебя нет, а…

Опять везде очереди. Сушим хлеб.

16.6.1944

В нашем ремесленном училище при фабрике недавно проходили вступительные экзамены. Кандидатам по 14 лет. Я сегодня читал их сочинения на тему «Почему вы хотите поступить в училище?». Среди шаблонных, заученных и готовых ответов было много спонтанных. Например, таких: «Через три года я устроюсь на государственную фабрику, а потом, через тридцать лет работы, начнется спокойная жизнь, пенсия». Другой выразился более откровенно: «Когда я выйду на пенсию (retraite) и построю себе домик на сэкономленные деньги, я буду жить счастливо». Цитирую буквально. Виват — жизнь начинается после шестидесяти. Счастье тоже. Для 14-летних мальчиков это неплохо. Предусмотрительно. Кто-то написал открыто: «Я был бы рад поступить в училище, потому что там хорошо кормят». Это я понимаю, это намного лучше.

Не знаю, что и думать, чтобы не быть несправедливым, чтобы не дать волю нашему славянскому ухарству, зачастую ложному. В одном я уверен: нехорошо, когда 14-летний парень вообще знает, что такое пенсия, и тем более когда он считает ее вершиной своих амбиций, счастьем. Это, наверное, признак фундаментальной усталости расы. Прекрасная иллюстрация характеристики латинских народов Ле Бона^{22}. В признаниях мальчиков есть абсолютная готовность подчиниться государству, отдаться на милость и немилость Государства. А где же пресловутый индивидуализм? Ле Бон утверждает, что, в сущности, этатизм — это то, чего искренне жаждет каждый француз. Я готов признать его правоту. Я сказал Роберту, что эти сочинения меня поразили. Он меланхолично улыбнулся. Он один из тех доблестных французов, которые сегодня тысячами гибнут в боях. Но их немного, и, судя по этим экзаменам, я начинаю опасаться, что их будет все меньше и меньше. Я был бы озадачен, если бы сегодня меня спросили: «Как вы думаете, Франция „исчерпала себя“?» Но я боюсь за их будущее.