Вечером слушал радио и поймал немецкую передачу, в которой сообщалось, что в связи с нехваткой мыла начинается акция под лозунгом «Dreck ist nicht gefährlich»[834]. Один профессор написал в медицинском еженедельнике, что для здоровья ребенка не имеет никакого значения, ложится он спать грязным или чистым. Как жаль, что такой акции не было, когда я был маленьким. Те вечерние ванны были настоящей пыткой. Я решил отыграться и сегодня иду спать не моясь. «Dreck ist nicht gefährlich». О боже, что за народ.

15.6.1944

Воздушная тревога. Поэтому я вышел из нашего «Salle des Fêtes[835]» и поехал в Баньё, в парк. С аэродрома Вилакубле во все стороны прыснули немецкие истребители. Бегут по крышам.

Я лежу на сухой и твердой, как щепа, траве. Опять прекрасная погода, ни капли дождя. Воздух настолько прозрачный, что я четко вижу Сакре-Кёр, находящийся в 15 км по прямой. Я лежу и читаю короткое исследование о госпоже Ганской под названием «Иностранка», написанное полькой, Корвин-Пётровской^{18}. Мне не нравится подход к теме. Ганская изображена как неземное существо, что совершенно не соответствует действительности, потому что известно: она была владелицей не только обширных владений, но и округлостей. На 209 страницах есть всё: катание на санях, праздник урожая, Хёне-Вроньский, Эмир Ржевуский^{19}, конфедерации, филоматы^{20} и филареты^{21}, бигос, романтизм и т. д. А в Невшателе был только поцелуй (на острове, упаси боже, ничего не случилось. Пели псенопения), и «Бальзак предчувствовал, что отношения с госпожой Ганской не принесут радости, ничего, кроме восторженности духа». Они любили друг друга на «мистических небесах». Зачем писать такие вещи? Ведь их встреча в Санкт-Петербурге в 1843 году, конечно же, не была такой уж «мистической». Возвращаясь из Санкт-Петербурга в Париж, Бальзак по пути останавливается в Дрездене. Он немного разочарован, и Дрезден не оказывает на него ожидаемого впечатления. И тогда он пишет: «Нужно будет вернуться в Дрезден с тобой, чтобы картины заговорили со мной. Кроме женщин Рубенса, ничто меня не тронуло, только женщины Рубенса напоминали мне некую Эву…» Не уверен, что эта выдержка из письма звучит именно так, но припоминаю, что точно что-то было в этом смысле. Насколько это красноречивее. Сразу видишь госпожу Эвелину. И как естественно, понятно и приятно, никакой «мистики». Я не видел дрезденских картин Рубенса, но, предположительно, они ничем не отличаются от венских и здешних. Как оказалось, я не люблю Рубенса. Художник телесных туш. Это ужасно, что написанные в Польше монографии или биографии о каком-либо предмете или человеке на самом деле не о них: описываемое лицо или руины являются лишь предлогом к рассмотрению «польского вопроса». Польша — в каждой бочке затычка. И потом из этого получается воздушная госпожа Ганская, весившая наверняка фунтов двести.