Отдушиной для Олега Ивановича стали и записи на радио. Там в конце 1980-х годов создали большой литературно-драматический канал «ЛИК» («Литература. Искусство. Культура») с шестичасовым ежедневным вещанием. Борисова пригласили прочитать «Нобелевскую лекцию» Александра Солженицына.

«Соблазняя Олега Ивановича чтением Солженицына, — рассказывает на страницах сборника о Борисове „Отзвучья земного“ руководитель ЛИКа Владимир Малков, — я держал в уме и другую корысть. Было огромное желание поработать с ним над Достоевским — когда-нибудь, может быть, в будущем, — над чем угодно. Ведь тогда Достоевского на радио вообще не читали.

Борисов годился для Солженицына и еще по одной причине. Они мне казались похожи. Нобелевская речь на первый взгляд, то есть „по словам“, довольно сдержанна, даже чопорна, но внутренне — очень эмоциональна. А в Борисове именно это было. Все-таки солженицынская речь — это документ, не стихотворение, не рассказ, который надо „проживать“. Рядом с нею, в рамках нашего канала, должно было звучать как раз художественное слово. Хотелось, чтобы речь от всего этого отличалась. Чтобы было ясно — не зря сказано, и веско.

Наш первый разговор с Олегом Ивановичем (если это можно назвать разговором) был очень странным. По-моему, он длился секунд десять. Мне так показалось. Многие надо мной подсмеивались, когда я собрался ему звонить. Были уверены, что не согласится. „Он такой сложный, говорят, человек… А текст Солженицына — это же так мало по объему. Неловко, честное слово“. Но у меня почему-то была уверенность, что, если я произнесу пароль — Солженицын, Дом звукозаписи на Качалова, литературно-драматическое вещание, — он не откажется.

„Олег Иванович, нет ли у вас желания… Солженицын… Нобелевская лекция“. Он только спросил, когда и где. И мы встретились. Писали, помню, один вариант. Обычно мы работали кропотливо, какие-то куски переписывали, репетировали перед записью. Но тут был один вариант. И другого не потребовалось. Когда Борисов зашел в аппаратную, я понял, что он совершенно готов к записи. Он только поинтересовался, в каком контексте будет звучать эта речь. Я объяснил, что она вклинивается в большой разговор о Солженицыне: тут и судьба, и творчество, и „Матренин двор“… И попросил Олега Ивановича читать не слишком отстраненно, но и не играть.

Он читал как с листа. В высшей степени свободно, естественно. Но я-то потом, после записи, увидел, что текст был отработан до запятой — расписан, как ноты!

Запись получилась напряженно-прекрасной, от Олега Ивановича исходила очень мощная энергетическая волна. Борисов, конечно, умел воздействовать на людей. Мне признавались в этом и наши сценаристы, и редакторы, и техники. Все подбирались в его присутствии.