В конце февраля 1977 года Олег Иванович был в Большом зале филармонии на концерте Мравинского. С билетами — просто так достать их было невозможно — помогли жена Мравинского Александра Михайловна и специально прилетевший на концерт из Москвы Андрей Андреевич. Александра Михайловна сказала Олегу Ивановичу, что Евгений Александрович любит смотреть его фильмы и вообще внимательно следит за творчеством Борисова. «Спасибо ему, — пишет Борисов, — это всегда приятно слышать, а от него — приятней во сто крат!» И продолжает:

«„Щелкун“ потряс меня — трагичный, небалетный! Как он дирижировал боем мышей! Мне вспомнилось пушкинское: „жизни мышья беготня…“ А тот эпизод, который в программе был обозначен: „Маша одна в темной гостиной. Лунный свет“, произвел впечатление громадного снежного кома, который медленно накатывался на тебя.

После „снежных хлопьев“ Мравинский сделал паузу. На этот раз не было чахоточного ленинградского покашливания — гробовая тишина. Он восседал на высоком контрабасовом стуле. Поставил правую ногу на обыкновенный стул, обитый красным филармоническим бархатом и специально приготовленный около пюпитра. Видимо, этим он давал понять, что сегодня программа для него не самая сложная и он может себе позволить сидеть посвободней. (И в самом деле, в программе концерта — балетная музыка, но только в ней не было ничего балетного; ничего, кроме названия.) На стул, который стоял по левую сторону от пюпитра, шикарным жестом был положен переплетенный том с уже отыгранными номерами — как я потом узнал, партитура первого акта балета. Его точеная нога с вытянутым как стрела носком напоминала мне ногу Воланда — что-то демоническое в ней было!

Он медленно протер очки, и началось знаменитое Адажио.

Я почувствовал себя Лиром, безумным Лиром, пробуждающимся под звуки его музыки. А еще я думал о том, что этот балет П. И. мне больше не захочется смотреть в театре — не захочется видеть пачки, батманы, падающие на пол „снежинки“. Достать бы потом запись и слушать дома.

В какой-то момент Мравинский поднялся со стула, вытянулся во весь свой гигантский рост, сжал левую руку в кулак, поднял ее над оркестром, грозно посмотрел на трубы — и они грянули!.. Захотелось куда-то зарыться. Все привыкли к его экономным, скупым жестам: незаметному подъему бровей, холодноватой полуулыбке — нет, даже четверть улыбке, от которой мурашки бежали по телу. Все эти движения были собраны в тончайшую микросхему, и вдруг — такой выплеск, такая кульминация! Для Маши, судя по обозначению в программе, — это конец сна, всех видений, а для слушателя — конец света, не меньше.