Но поскольку уничтожила она только часть, – но довольно важную, – общего материала, то будущих биографов она просто ошеломила, сознательно введя их в заблуждение. Теперь невозможно сказать что-либо определенное! Что могло побудить Констанцию сплошь и рядом устранять имя Зюсмайра из бумаг или передоверить это Ниссену, если в письмах было, нечто, что компрометировало её имя? Многие биографы явно не задумывались об этом, и до сих пор нет исчерпывающего объяснения этой её страсти. Очевидно, один из мотивов крылся в том, что она не хотела афишировать свою связь с Зюсмайром. И потому, что эта связь с учеником своего мужа стала для неё не совсем приемлемой и превращала её, – выражаясь осторожно, – в посвященную готовящегося отравления, ей пришлось уничтожить Зюсмайра документально, насколько это было возможно.

Более того, не менее интересно и то, что Ниссен с 1810 по 1820 год, то есть еще до момента своей биографической деятельности, работал политическим цензором в Копенгагене. Возникал естественный вопрос, насколько он цензировал документы Моцарта, изучая и перерабатывая их. Констанция, впрочем, насколько это известно, после 1792 года никогда более не контактировала с Францем Ксавером Зюсмайром, хотя он заявил о себе теперь как преуспевающий композитор. И над этим стоило задуматься, ведь прежде он был ее интимным другом.

Взлет Зюсмайра уже был запроектирован, тем не менее, имя его в истории осталось только благодаря незаконченному Реквиему Моцарта. Наконец, в конце 1791 года облегченно вздохнула еще одна, пока недооцененная, группа противников Моцарта, – это члены «католической мафии». Много позже из отравления Моцарта свою выгоду извлекли Матильда Людендорф и её последователи. Он – какой абсурд! – был приговорен масонами и стал жертвой широко организованного ими преследования. Моцарт – какой трагизм ситуации – о многих обстоятельствах интуитивно догадывался сам.

Моцарт был неизмеримо больше чем музыкант. Насколько он видел людей насквозь, вновь и вновь попадая с ними впросак, настолько глубоко он проник и в духовность своего времени, не нуждаясь в слушании курса по эстетике. Так гений предвидел и свою смерть, знал он и о её неизбежности, и не только по тому типичному горькому привкусу на языке, привкусу яда.

Поставлялся ли тот яд графом Вальзеггом цу Штуппах, однозначно ответить не удавалось. Но примечательно, что Идрия (Краины), где добывалась ртуть, входила во владения графа Вальзегга. Все это вписывалась в общую картину заговора. Супруга Сальери, о которой, что поразительно, не было ни одного упоминания в биографиях Сальери, вряд ли могла обладать таким ядом.