Затем опять вступил в разговор племянник Карл: «Сальери твердит, что он отравил Моцарта». После него капельмейстер А. Шиндлер: «Сальери опять очень плох. Он в полном расстройстве. Он беспрерывно твердит, что виновен в смерти Моцарта и дал ему яду. Это правда, ибо он хотел поведать её на исповеди, – поэтому истинно также то, что за всем приходит возмездие». Зимой венский редактор Й. Шикх сообщил в газете: «Сто против одного, что в Сальери проснулась совесть! То, как умер Моцарт, подтверждение тому!»

В разговорных тетрадях наблюдательный читатель нашёл бы ещё несколько записей на эту тему, которые, однако, трудно интерпретировать, так как отсутствовали ответы Бетховена, вот скажем, замечание Шиндлера:

«…Из этого и проистекает вера признание Сальери… доказательств совсем нет, только это и усиливает веру…» Эти записи, видимо, очень занимали Бетховена, ибо в начале 1824 года Шиндлер написал следующее: «Опять Вы такой мрачный, великий маэстро – что же это с Вами? Где радостное настроение с некоторых пор? Не принимайте это так близко к сердцу, такова судьба великих людей! Ведь живы многие, кто может засвидетельствовать, как он умер, какие симптомы проявлялись. Но он навредил Моцарту больше, нежели Моцарт ему». И уже в 1825 году, после смерти Сальери племянник добавил: «И сейчас упорно говорят, что Сальери был убийцей Моцарта». Но, по всей видимости, Сальери давно уже, на что справедливо указывал Бэлза, вынашивал мысли о самоубийстве, ибо еще в марте 1821 года, когда был он бесспорно здоров и плодотворно трудился на музыкальном и педагогическом поприще – в 1822 году, например, уроки у него брал Ференц Лист! Тогда он писал графу X. Хаугвицу в Нимешть под Брюнном (Брно): «По получении этого письма Вашим превосходительством автор оного Реквиема уже будет призван Господом Богом…» К этому письму была приложена золотая табакерка, пожалованная когда-то композитору меценатом и которой он часто любовался, «пока я жил в этом мире».

Сальери в самом деле был болен, когда его доставили в клинику, но только не душевным расстройством. Его биограф фон Мозель сообщал, что с 1820 года у него начались «приступы подагры», бессонница, он ощущал сильные боли в конечностях. А в 1821 году наступило помутнение глаз (видимо, старческая катаракта); но еще в 1823 году он предпринимал длительные прогулки. Осенью 1823 года произошло расслабление ног, – под этим подразумевали любой вид неспособности ходить, вследствие болей в костях. Чуть позже сделанная запись свидетельствует о полном душевном здоровье больного: «Gennaio 1824; Dio santissimo. Misericordia di mei». (Январь, 1824; Боже правый! Да ниспошли мне милость свою!). То, что он решился на самоубийство, не удивляло, если учесть его делетерное физическое состояние. Случилось ли это перед помещением его в богадельню или во время пребывания в ней, отправили ли его туда из-за этой попытки уйти из жизни или по другим причинам – насильно, если вспомнить разговорные тетради Бетховена, – теперь уже установить невозможно, а источники тоже не добавляют ничего конкретного. Без сомнения, он страдал депрессиями, но душевнобольным не был и во временное душевное помрачение не впадал (Вессели), он умер – согласно протоколу о смерти – «от старости». Вся эта афера казалась крайне сомнительной, особенно с точки зрения хорошего практикующего медика-эксперта. Впрочем, на всю эту историю было наложено табу, попытка самоубийства нигде не засвидетельствована официально, только берлинская «Musikalisches Wochenblatt» (1825 год) позволила себе вернуться к этой теме: «Бездеятельность только усугубила его и так подавленное состояние, мысли его путались, он всё более поддавался власти мрачных картин своего не в меру живого воображения, доведя себя до такой степени бессознательности, что однажды чуть не зарезал себя насмерть, в другой же раз сознался в ужасном преступлении, подумать о котором не пришло бы в голову и самому его отъявленному недругу».