В апреле — мае работы Давида и Владимира Бурлюков были представлены на выставке постимпрессионистов в Будапеште, а весной Бурлюки вновь собрались в Чернянке.

«Приехали в графскую вотчину седьмого апреля, а девятого числа того же месяца в шесть часов утра с отцом, Давидом Фёдоровичем, случился удар», — писала Мария Никифоровна в своих воспоминаниях «Первые книги и лекции футуристов (1909–1913)». «Доктора пустили кровь, и бывший в могиле уже — медленно поправлялся. Ясность речи и быстрота движений были утеряны навсегда». Марианна Бурлюк вспоминала, что отец, которого она очень любила, упал и ударился виском о весы, после чего три дня лежал без сознания. Это был уже третий удар, после которого Давид Фёдорович уже не оправился.

«Последнее лето семьи Бурлюков в Чернянке быстро летело», — продолжала Маруся. «Под моим сердцем шевелилась “смена”. <…> 21 августа по старому стилю в Херсоне в доме Воронько на Богородицкой улице родился у меня малютка — Додик… Музыкой почудился его слабый писк. Бурлюк во время родовых мук не оставлял меня, держал за руки, а матушка Людмила Иосифовна плакала, прося потерпеть…» В книге «Бурлюк» Кэтрин Дрейер приводит другую дату — 23 августа. Третью дату называет Мария Никифоровна в своём дневнике за 1937 год, опубликованном в 66-м номере журнала «Color and Rhyme»: «Давид Бурлюк-младший родился 13 сентября 1913 года. Из окна его первой комнаты были видны мачты иностранных кораблей — стояли у пристаней города Херсона. Родившийся первые шесть недель спал — отдыхал, а когда открывал глаза… то смотрел ими, синими, в потолок. <…> В полгода жизни — стали резаться зубы, перестал сосать грудь и целые дни лежал тихий и апатичный. Бабушка Лиля (Людмила Иосифовна) была в Москве и мы с Марьяной… пригласили на совет акушерку Делетицкую — она-то и помогла второй раз вдунуть энергию в моего сына. <…> Первое гулянье Додика было под синей вуалью (закрыто лицо от южного солнца)… Первое слово — “мама”. Первые рисунки — нарисованные углём на стене Володи Бурлюка: собака, лошадь, корова. Первые шаги 15 фев. 1915 года в Москве у Нирнзее на пятом этаже».

Тем летом Бурлюк «писал этюды сада, степи, кукурузных полей, луж после проливных дождей», а Маруся, сидя под мольбертом, в тени холста, читала ему вслух «толстую книгу об искусстве» — так она будет делать ещё много лет. В свободное от живописи время Давид Бурлюк писал стихи, Николай Бурлюк писал тем летом роман, в котором «дамы путешествовали по степям в карете, ведя разговоры». Володя Бурлюк ухаживал за немецкой хуторянкой Эммой из Британов — туда, на берег Днепра, ездила вечерами купаться вся молодёжь, и Маруся оставалась дома одна с Давидом Фёдоровичем: «И дом, такой гулкий, шумный от многих голосов… прислушивался столетне к тяжёлым неверным шагам высокого старика с перекошенным лицом от вяло опустившейся в левой части рта губы».