Чуковский разбирался в футуризме лишь немного лучше других наших критиков, подходил даже к тому, что в его глазах имело цену, довольно поверхностно и легкомысленно, но всё же он был и добросовестней, и несравненно талантливей своих товарищей по профессии, а главное — по-своему как-то любил и Маяковского, и Хлебникова, и Северянина. Любовь — первая ступень к пониманию, и за эту любовь мы прощали Чуковскому все его промахи.

В наших нескончаемых перебранках было больше веселья, чем злобы. Однажды сцепившись с ним, мы, казалось, уже не могли расцепиться и собачьей свадьбой носились с эстрады на эстраду, из одной аудитории в другую, из Тенишевки в Соляной Городок, из Соляного Городка в психоневрологический институт, из Петербурга в Москву, из Москвы в Петербург и даже наезжали доругиваться в Куоккалу, где он жил отшельником круглый год.

О чём нам никак не удавалось договориться, это о том, кто же кому обязан деньгами и известностью. Чуковский считал, что он своими лекциями и статьями создаёт нам рекламу, мы же утверждали, что без нас он протянул бы ноги с голоду, так как футуроедство стало его основной профессией. Это был настоящий порочный круг, и определить, что в замкнувшейся цепи наших отношений является причиной и что следствием, представлялось совершенно невозможным».

Очень скоро не только Чуковский, но и другие увидели возможность заработка на футуристах. Их вечера стали устраивать студенческие организации, женские курсы и даже разнообразные землячества. Так, именно орловское землячество при Политехническом институте организовало ставшую легендарной лекцию Давида Бурлюка «Пушкин и Хлебников», которую он прочёл 3 ноября в Петербурге. Пресса писала, что перед этим двое футуристов (возможно, «гилейцы») прогулялись по Морской улице с футуристической раскраской — у одного «на щеках нарисовано было по кольцу зелёного цвета, у другого выбритый подбородок был испачкан суриком». Оба были в цилиндрах.

Именно на этой лекции Бурлюк впервые назвал Пушкина «мозолью русской жизни» — настолько его имя затаскано и затёрто — и объяснил, что гениальный Хлебников совершает великий труд — очищает русский язык, «запакощенный Пушкиным». Бурлюк назвал Хлебникова «слововождём», а Пушкина — барином. Вторую часть выступления Бурлюк посвятил российским критикам, которые ответили ему взаимностью. Интереснее всего в их отзывах описание внешнего вида Бурлюка. «Человек лет под 30, неладно скроенный, но крепко сшитый, с огромной нижней челюстью, с неправильно посаженными скошенными внутрь глазами и ещё какой-то тяжкой асимметрией лица, с тоскливым, тусклым, злым взглядом» — таким увидел Бурлюка Е. Адамов (Е. А. Френкель).