11 ноября с лекцией о Пушкине и Хлебникове Давид Бурлюк выступил уже в Москве, в Политехническом музее. Поэтический вечер назывался «Утверждение российского футуризма», и после Бурлюка Владимир Маяковский прочёл лекцию «Футуризм сегодня». В своём выступлении Бурлюк обрушился на критиков, не скупясь на эпитеты: «тявканье», «жирная свинья» и так далее, а Хлебникова назвал «святым», «славождём», от одного имени которого «Русь содрогнётся». Публика реагировала на всё весьма благодушно — настроения её начали меняться.

К тому времени к «Гилее» присоединился и принял участие в вечере Василий Каменский, который на несколько лет стал одним из самых активных участников всех выступлений кубофутуристов.

После года армейской службы присоединился к единомышленникам и Бенедикт Лившиц. Он писал в «Полутораглазом стрельце»:

«1 октября кончилась моя военная служба: награждённый ефрейторской нашивкой и знаком за отличную стрельбу, я был уволен в запас. Ехать в Киев мне не хотелось, я решил пожить немного в Петербурге и поселился у Николая Бурлюка на Большой Белозерской. Он лишь недавно возвратился с Безвалем из Чернянки, и их студенческая квартира напоминала собой кладовую солидного гастрономического магазина: снаряжая младшего сына и будущего зятя в голодную столицу, Людмила Иосифовна всякий раз снабжала их съестными припасами на целый семестр.

Мы ели домашние колбасы толщиной с ляжку взрослого человека и вели бесконечные разговоры об искусстве, которых не стенографировал секретарь “Гилеи” Антоша Безваль. Самое странное было то, что на узких железных кроватях, на которых мы долго валялись по утрам, лежали единственные в мире футуристы».

Недолго побывший эгофутуристом поэт Георгий Иванов оставил довольно язвительные воспоминания о петербургском быте футуристов:

«Футуристы с утра пили водку — кофе в их коммуне не полагалось. Прихлебывая “красную головку”, стряхивали папиросный пепел в блюдо с закуской. Туда же бросались и окурки. Кручёных, бывший по домашней части, строго следил за этим. Насорят на пол — приборка. А так — закуску съедят, окурки в мусорный ящик, и посуда готова для обеда. За “кофе” толковали о способах взорвать мир и о делах более мелких. Как-то Хлебников ночью связал по ногам и рукам спящего Давида Бурлюка и хотел его зарезать; перед сном они поспорили о славянских корнях. Кручёных совещался, что ему “читать” на предстоящем вечере — просто ли обругать публику или потребовать на эстраду чаю с лимоном, чай выпить, остатки выплеснуть в слушателей, прибавив: “Так я плюю на низкую чернь”.