<…> Маяковский прекрасный “товарищ во всех смыслах и падежах”. В наше время это слово затрепали. Этим словом швыряются подчас, как куском грязи. На слово это надо иметь право. Нужно иметь большое сердце, далёкое от температуры “айс-бакса”, чтобы с правом пользоваться этим настоящим словом — друг-товарищ!

Долго смотрели друг на друга. <…> Упорхнули быстрыми птицами (по слову поэта) семь с лишкой лет. Его творчество переведено почти на все языки от Китая до Лондона, от Токио до Коломбо. А Владимир Владимирович так же юн, сыплет кирпичи своих острот!.. Да и не удивительно! Ведь ему — 30 лет! А кто будет усталым от груза, пусть и мировой, славы в счастливые 30 лет!»

Да, за семь лет многое изменилось. Оба стали мэтрами. Маяковский действительно имел уже мировую славу, да и Бурлюка давно не высмеивали как выскочку и скандалиста — о его выставках писали известные критики, его имя в Америке воспринималось в одном ряду с именами Кандинского и Дюшана.

Они встречались почти каждый день. Уже 9 августа Бурлюки устроили у себя дома обед, на который пригласили Маяковского и группу молодых поэтов: Бурлюк опекал их и публиковал в газете. Он всю свою жизнь кого-то опекал, выискивал искры таланта, вдохновлял, советовал. Позже, в 1950-х, некоторых из «опекаемых» друзей он станет называть «духовными детьми», а они его с Марией Никифоровной — папой и мамой, «Па» и «Ма». «Папа Бурлюк» станет привычным обращением.

Несмотря на устраиваемые Бурлюками приёмы, Маруся в своём дневнике напишет: «Всем пришедшим наша жизнь кажется бедной. “Нет у Бурлюка ни мягких кресел, ни белья, ни столового серебра”, — сказал Маяковский, первый раз садясь пить чай в Нью-Йорке, 2116 Harrison ave., в квартире на пятом этаже».

Там же, на квартире Бурлюков в Бронксе, Маяковский увидится с подросшими Додиком и Никишей. Никиша так напишет об этой встрече:

«Я вернулся в Нью-Йорк из кемпа “Гарлема” в первых числах сентября, чувствовал себя угнетённым, раздавленным скопищем колоссальных домов, построенных вплотную; когда же вошёл в нашу квартиру на шестом этаже, дома 2116 Гарисон Аве., в Бронксе, мне почудилось, что могу дотянуться руками сразу до всех стен и своей спиной подпереть потолок… Я сел на пол около окна и грустно смотрел на бегущие, оловянного цвета, облака, скользящие по клочку неба видного в пролёте глубокого двора.

— Ну, вставай, Никиша, и расскажи мне о твоей жизни… одной думой дела не делаются!.. — загремел надо мной бархатный бас. Надо мной склонилось лицо человека с коротко-остриженными “ежом” волосами, с чёрными улыбающимися глазами; большая рука мужчины помогала мне встать с пола. Это был Маяковский; меня, малыша, своей ладонью прижал он к твёрдой ляжке (он, наверно, имел эту привычку отцовства).