«В 1926–27 году была написана мной такого же большого размера картина на сюжет: рабочие воздвигают небоскрёбы и вторжение механики — “Приход механического человека”. В 1927 году картина была выставлена на Международной выставке современного искусства, в Бруклинском музее, устроенной Анонимным обществом. По размеру картина была самой большой на выставке: она занимала отдельный зал, привлекала всеобщее внимание», — вспоминал Бурлюк. Он и тут оказался новатором — такого рода социальные полотна станут в США популярными лишь в 1930-х, после появления на стенах нью-йоркской «Новой школы социальных исследований» фресок мексиканца Хосе Ороско.

«Кроме того, написаны до 1930 года картины: “Советский серп” (жатва в СССР), “Азиатская ночь”, “Ленин и Толстой” (сеятель и пахарь; не окончена), “День и Ночь” и “Последний вздох фабричных труб”. <…> Меня интригует картина, сложившаяся в голове: “Лагерь нищих”. Крайняя нищета на фоне загорающегося далёкими огнями капиталистического города-гиганта. Бедняки среди отбросов, ржавых колёс, груд рухляди, свалок… Сделал бы великое произведение, но тиски проклятой нищеты мешают (верю, пока) приняться за облюбованный достойный труд» — эти строки из «Фрагментов из воспоминаний футуриста» были написаны в самом конце 1920-х, когда семья Бурлюков действительно постоянно нуждалась.

Мария Никифоровна вспоминала: «Картина “Рабочие”. Улицы однообразные пересечённые мостами Манхатена — энергия в мусор от сытой еды запакованной в жесть и бумагу с буквами фирмы с миллионными капиталами… а у художника пять сентов (1922 год 24 декабря), чтобы собвеем доехать до Судейкина. Додика и Никишу веду гулять в сад, чтобы не заметили… что еды никакой дома нет… кроме трёх кусочков хлеба, их берегу до вечера… — А вдруг Бурлюк не застанет Судейкина — тогда работавшего декорации для “Летучей мыши”. Вечером после 8 Бурлюк принёс еды и шесть с полтиной денег… “Ты, Мусинька, постарайся прожить неделю… может что-либо найду”». Так что Бурлюк прекрасно понимал состояние тех, кого живописал. Ему самому негде было даже хранить эти огромные холсты — приходилось снимать их с подрамников, складывать, и холсты неизбежно портились. От некоторых полотен удалось сохранить лишь центральные фрагменты.

И всё же Бурлюк не был бы самим собой, если бы зацикливался исключительно на трудностях. Природные оптимизм и вера в себя всегда выручали его. И — «добродушная всеядность». В 1926-м он выступает с новым манифестом — «Манифестом радио-стиля». Но до этого в новой американской жизни Бурлюков произошло важнейшее событие — в США приехал Владимир Маяковский.