Печорин, как и создатель его образа – Лермонтов, не любит неестественность и фальшь, которой переполнен Грушницкий. В обыденной жизни это может быть и не такой уж большой порок, а в бою? Именно поэтому он мгновенно, возможно, несколько грубо и бестактно, приземляет Грушницкого после того как княжна Мери подняла его стакан. Этот эпизод привлек внимание Шевырева, который так охарактеризовал героиню этой повести: «Мы любим в ней то сердечное человеческое движение, которое заставило ее поднять стакан бедному Грушницкому… но нам досадно на нее, когда она оглядывается на галерею, боясь, чтобы мать не заметила ее прекрасного поступка» [26]. В данном случае критик не хочет понять возможные и вполне обоснованные опасения матери. Ведь княжна получила строгое воспитание и любой такого рода поступок мог вызвать нежелательные пересуды и сплетни, что могло ей сильно повредить в будущем. В конце концов, она могла бы остановить мать или попросить кого-нибудь другого поднять стакан.
Диалог Печорина с Грушницким весьма показателен в данном случае: «Разве ты не видал? – Нет, видел: она подняла твой стакан. Если бы был тут сторож, то он сделал бы то же самое, и еще поспешнее, надеясь получить на водку». Здесь наблюдается четкое противопоставление реальности, порой грубой и циничной («надеясь получить на водку»), и слащавой ее романтизации – «душа сияла на лице ее». Печорину не нравится этот напыщенный стиль общения, он понимает, что русский офицер не должен так говорить, он не должен быть искусственным – за таким не пойдут в бой.
Среди исследователей нет единого мнения, с кого был нарисован образ Грушницкого. Эмилия Шан-Гирей утверждала, что Михаил Юрьевич списал Грушницкого с Н. П. Колюбакина, с которым поэт познакомился в госпитале в Ставрополе. В воспоминаниях известного мемуариста К. А. Бороздина, встречавшегося с возможным прототипом, – уже генерал-лейтенантом в начале шестидесятых годов, также сообщается: что в романе Лермонтов в лице Грушницкого вывел Колюбакина, который это знал и, от души смеясь, простил ему эту злую на себя карикатуру» [22, с. 357]. Это естественно, генерал был умным и образованным человеком и прекрасно понимал, что Грушницкий – собирательный образ. Можно предположить, что в нем было что-то и от Мартынова, как утверждал сослуживец и секундант Лермонтова Глебов в разговоре с Боденштедтом, и от других офицеров того времени.
Но почему Печорину инстинктивно не нравится Грушницкий? Тот способен на ложь и правда не может быть для него святыней. Печорин это чувствует.