И вот, наконец, Грушницкий произведен в офицеры, это исключительно важное событие в жизни молодого человека, открывающее ему новые горизонты в жизни. Он в восторге и Печорин передает его слова: «О, эполеты, эполеты! ваши звездочки, путеводительные звездочки…». Он, конечно, нацелен на карьеру и женитьба должна помочь ему в этом. В сущности, казалось бы, ему есть чем гордиться, он может ее сделать, в отличие от Печорина. Но поведение новоиспеченного молодого офицера ничего, кроме саркастической улыбки, вызвать не может. «Самодовольствие и вместе некоторая неуверенность изображались на его лице; его праздничная наружность, его гордая походка заставили бы меня расхохотаться, если б это было согласно с моими намерениями». Утрированность в поведении, дурной вкус, который проявляется во всем, безусловно, смешны для Печорина, в прошлом блестящего гвардейского офицера.

Ключевые эпизоды в романе, по справедливому замечанию Набокова, связаны с подслушиваниями, то есть, у Печорина были развиты навыки, присущие обычно военным разведчикам и опытным командирам – все замечать, все видеть и все слышать. Эти качества, которые часто осуждаются в обычной мирной жизни, крайне важны для боевого офицера. Так, например, Печорин говорит о своем посещении бала: «Войдя в залу, я спрятался в толпе мужчин и начал делать свои наблюдения». Как впоследствии оказалось, они были небесполезны. Его тонкая и немного злая ирония в разговоре с княжной Мери, что в мундире Грушницкий выглядит гораздо моложавее, вообще присуща наблюдательным людям с сильным умом и полностью уверенным в себе, каким без сомненя, является Печорин.

Дальнейшее развитие событий резко ставит вопрос о достоинстве офицера, о его чести, и в диалоге между Грушницким и Печориным это явственно ощущается. «Я должен был этого ожидать от девчонки… от кокетки… Уж я отомщу! – Пеняй на свою шинель или на свои эполеты, а зачем же обвинять ее? Чем она виновата, что ты ей больше не нравишься». С точки зрения Печорина русский офицер никогда не унизится до того, чтобы обвинять женщину, и уж тем более мстить ей. Отсюда и его реакция: «Про меня и княжну уж распущены в городе разные дурные слухи: это Грушницкому даром не пройдет!». Но жизнь, увы! не всегда соответствует нашим о ней представлениям, особенно таким – что должно и что недолжно.

Острая наблюдательность и спокойствие духа часто помогают главному герою владеть ситуацией: «За большим столом ужинала молодежь, и между ними Грушницкий. Когда я вошел, все замолчали: видно, говорили обо мне». Дальнейшие рассуждения Печорина, если бы они не касались заурядной бытовой интриги, представляют собой, в сущности, как это ни парадоксально звучит, сжатое изложение военной стратегии: «Я люблю врагов, хотя не по-христиански. Они меня забавляют, волнуют мне кровь. Быть всегда настороже, ловить каждый взгляд, значение каждого слова, угадывать намерения, разрушать заговоры, притворяться обманутым, и вдруг одним толчком опрокинуть все огромное и многотрудное здание их хитростей и замыслов, – вот что я называю жизнью». Если применить эти его рассуждения к планированию военных операций, отразить их в конкретных мероприятиях, то результат будет блестящим. Жаль, что не все русские военачальники и политики это понимали, особенно на Кавказе.