А как был одет Грушницкий? «Сверх солдатской шинели повесил шашку и пару пистолетов: он был довольно смешон в этом геройском облечении», – замечает Печорин. Он, безусловно, прав: если вы перенимаете, то перенимайте полностью, потому что форма очень часто определяет и содержание. Офицер, который небрежно относится к своему внешнему виду, как правило, может так же вести себя и в жизни, и в бою. Как известно, Лермонтов не любил многих кавказских офицеров именно за то, что они теряли чувство национального достоинства, легко воспринимали не только положительные, но и отрицательные черты своего противника, пренебрегая собственными воинскими традициями.

Тот факт, что в Кавказском корпусе существовала определенная распущенность офицерского состава, иллюстрирует сцена в зале ресторации, когда княжну Мери попытались скомпрометировать драгунский капитан и его товарищи. Здесь, казалось бы, явственно проявилось противоречие между аристократией и завидовавшим ей провинциальным дворянством, представители которого пополняли ряды армейских офицеров. Но Печорин скептически оценивает и гвардейских адъютантов. «Возле никого из знакомых ей (княжне Мери. – Авт.) кавалеров не было; один адъютант, кажется, все это видел, да спрятался за толпой, чтоб не быть замешану в историю». Быть «замешанным в историю» значит, что карьерный рост может быть приостановлен, а зачем в таком случае гвардейскому офицеру находится на Кавказе?

А разве только гвардейские адъютанты думали о карьере? Печорин также честолюбив, но честолюбие у него по его словам «подавлено обстоятельствами». Но ведь данное качество должно быть у каждого уважающего себя офицера и это, например, особо подчеркивает Толстой в романе «Война и мир»: «Как только он (князь Андрей. – Авт.) узнал, что русская армия находится в таком безнадежном положении, ему пришло в голову, что ему-то именно предназначено вывести русскую армию из того положения, что вот, он тот Тулон, который выведет его из рядов неизвестных офицеров и откроет ему верный путь к славе» [27, с.184].

Граф Вронский в романе «Анна Каренина» также рассуждает аналогичным образом: «Честолюбие была старинная мечта его детства и юности, мечта, в которой он и себе не признавался, но которая была так сильна, что и теперь эта страсть боролась с его любовью» [28, с. 234]. И далее Толстой пишет, что когда Вронский увидел своего товарища по выпуску Серпуховского, который вернулся из Средней Азии молодым генералом, а он был всего лишь ротмистром, то «как ни совестно было ему, ему было завидно» [28, с. 236].