Непосредственно форма критического высказывания не приведена Ерофеевым. Но, судя по тому, что мемуарист избегает точного воспроизведения, отделываясь несколько смущенными междометиями и многозначительным «прямо», характеристика прозы Ерофеева состояла из крепких, ясных определений. Думаю, что там присутствовало слово, которое хорошо, но несколько не точно запомнил совсем юный Николай Довлатов. Некоторую симпатию к мемуаристу вызывает тот факт, что Ерофеев не связывает «прямую» оценку своего творчества с употреблением двух стаканов польской водки.

В отношении прочих надежд русской прогрессивной литературы Довлатов был не менее категоричен, хотя и более изящен. Из письма Смирнову от 6 июля 1983 года:

Саша Соколов – мудрен, амбициозен и скучен, как прах.

Саша Соколов – мудрен, амбициозен и скучен, как прах.

В письме Наталье Кузнецовой от 10 сентября 1985 года Довлатов хвалит отрывок из романа Владимова «Генерал и его армия», напечатанный в № 136 «Граней»:

Куски из романа очень понравились. После всяческого модернизма и безобразия такая отрада – читать внятную ощутимую прозу.

Куски из романа очень понравились. После всяческого модернизма и безобразия такая отрада – читать внятную ощутимую прозу.

Довлатов пытался, как это банально ни звучит, найти свой путь в литературе, пройдя мимо как классических тяжелых дубовых изделий, так и современных, хайтековских дверей, щедро украшенных разноцветной пластиковой фурнитурой.

В романное пространство он не укладывался, понимая, что многостраничье убивает баланс между художественным и документальным. Текст неизбежно свалится в литературность, покажет сочиненность и очень скоро заскрипит во всех смыслах.

Отказ от романа – писательская честность. И она же оборачивается проигрышем в борьбе за американского читателя. Кроме того, не будем сбрасывать со счетов и содержательную непростоту книг Довлатова. Они понятны нам. Но американец, беря в руки тот же «Компромисс», столкнется с непонятными вещами. Он читает книгу русского писателя о России. Но появляется не совсем понятная Эстония, вроде бы славянское имя Толя Иванов, а потом возникает почти родная англоязычному уху Линда Пейпс. Рядовому честному читателю – сложно, требуются комментарии и ссылки ради чтения небольшой по объему книги. Немногочисленные, но формально влиятельные интеллектуалы, пишущие рецензии в журналы, напротив, как им кажется, все понимают. И это их немного разочаровывает. Русский писатель должен быть темноват для понимания, что открывает возможности глубокого толкования и обсуждения на кафедрах славистики. Вот Аксёнова не читают, но обсуждают, хотя и по обязанности. И Василию Павловичу этого достаточно.