После матча он встал с лежанки и заковылял к столбу, поддерживающему faalas, уселся, прислонившись к нему, не слишком удобно устроившись, – одеяло все время сползало на землю. Чьи-то руки подвинули мне стульчик, чтобы я могла сесть, пепельницу и тряпку; чтобы никого не обижать, мы съели кусок отвратительной курятины; думаю, трансляция матча велась из Англии, Габ узнала игроков, говорить особенно было не о чем, но гостеприимство было налицо, как и попытки помочь двум англичанкам, оказавшимся в трудной ситуации.

Габ согласилась на их предложение поспать два часа, не потому, что ей этого хотелось, а потому, что она понимала: мы мешаем дедушке-самоанцу смотреть матч. Мы отправились в faalas современного типа, расположенную неподалеку от дедушкиной хибарки. Когда мы уходили, он улыбался. Его хибарка стояла на сваях, к ней с помощью провисающего кабеля было подведено электричество, телевизор с большим экраном был единственным предметом обстановки. Нас привели в комнатенку, набитую диванами и цветами и похожую на морг. Изображения Христа с белокурыми детьми, увитые гирляндами и раковинами, выцветшие фотоснимки, вставленные в рамки из жемчуга, с которых на нас смотрели более или менее отдаленные предки, о которых явно не забывали. Первые причастия, свадьбы, новорожденные на стенах – все, как у меня на улице Ла-Тур. Диван, на который нам указали, был обит бархатом, нам дали чистую простыню, чтобы можно было укрыться от комаров, – окна были распахнуты настежь. Стены были задрапированы тканью. Габ, завернувшись с головой в простыню, стала похожа на мумию. Я спать не могла, беспокоясь по поводу самолета и желания сходить по-маленькому, которое мучило меня уже несколько часов, я не могла лежать и стала изучать наше пристанище, не сходя с места, чтобы не обидеть хозяев, но глаза мои внимательно всматривались во все, и вот я увидела на потолке самого огромного таракана, какого мне приходилось видеть в жизни, не считая того, которого я нашла в своем нижнем белье на Кубе. Этот, в отличие от кубинского, был жив и полз как ни в чем не бывало прямо над головой Габриэль. «Что это за звук?» – прошептала она под простыней. «Не знаю», – ответила я, после чего заметила вереницу почти прозрачных ящериц с расставленными в стороны лапками – я видела таких однажды, когда была с маленькой Лу на Филиппинах. «Это всего лишь ящерицы с клейкими лапками, чтобы ловить комаров», – сказала я в темноте. Какие-то молчаливые тени придвинулись к нам, и я увидела, что совершенно очаровательная девочка рассматривает меня, спрятавшись за другим диваном, также обтянутым бархатом. Видимо, она уже какое-то время не сводила с нас глаз. Я спросила, как ее зовут. «Аве», – выговорила она на отличном английском. Я поинтересовалась, могу ли нарисовать ее, она кивнула, вскоре к ней присоединился грустный мальчик, и я нарисовала брата с сестрой; мне с ними было легче найти общий язык, чем с дедушкой, он сидел с таксистом и какой-то теткой перед телевизором. Аве было двенадцать лет, ее брату семь.