Краем глаза я глянул в сторону галереи миссис Фицрой – и обнаружил, что миссис Чемберлен внимательно слушает. Прелестная дама, сидевшая рядом с ней, жестом дала понять, что узнала меня, и чуть-чуть помахала рукой: это была герцогиня Кентская. За ней возвышалась фигура в черном. Я пригляделся и узнал королеву Марию, которая, насколько я помнил, прежде никогда не присутствовала в палате общин…

Величественная речь [Чемберлена] длилась целый час… премьер-министр блистательно подходил к заключительной части, но перед тем, как он до нее добрался, я внезапно заметил, что чиновники МИДа из своей ложи отчаянно подают мне знаки. Я не мог приблизиться к ним, так как для этого мне нужно было бы перелезть через 20 помощников министров, поэтому Данглас [в будущем сэр Алек Дуглас-Хьюм] взял у них клочок бумаги, который передал сэру Джону Саймону [министру иностранных дел]. Тот взглянул на него… и взволнованно дернул премьер-министра за край пальто. Чемберлен отвернулся от кафедры, на которую опирался, и последовала еще одна консультация. «Мне сказать им?» – донесся до меня его шепот. «Да», – хором кивнули в ответ Саймон, Сэм Хоар и Дэвид Маргессон…

Премьер-министр… рассказал, что сегодня утром он по телеграфу связывался и с Гитлером, и с Муссолини. В последний момент ему потребовались помощь и вмешательство Муссолини, и дуче не подвел его и действовал быстро. Насколько глупо сейчас выглядели антиитальянцы, а лицо Энтони Идена – я наблюдал за ним – подергивалось, да и сам он выглядел совершенно сбитым с толку… а затем премьер-министр выложил на стол свою козырную карту и зачитал послание…

«Это еще не все. У меня есть еще кое-что, что я хотел бы сообщить палате», – и он рассказал, что Гитлер пригласил его приехать в Мюнхен завтра утром, что Муссолини уже принял такое же предложение… у всех сердца учащенно забились, и у многих – по крайней мере у меня – появилось чувство благодарности, чувство восхищения премьер-министром, которое останется навсегда. У меня голова закружилась от нахлынувшего энтузиазма: мне хотелось обнять его. Он сказал еще пару слов, а затем палата поднялась и в буйном восторге принялась приветствовать его, громко выражая свое одобрение… Теперь мир спасен, а вместе с ним и вся планета{126}.

Черчилль долгое время доказывал, что фашизм – это более или менее нормально до тех пор, пока он использует свою силу и поддержку народных масс для борьбы с большевизмом на всех фронтах внутри страны и за рубежом. Как рассказывалось в предыдущей главе, Черчилль поддержал Франко и – по умолчанию – вмешательство итальянцев и немцев в испанскую гражданскую войну, чтобы обеспечить победу диктатору. Сомневался ли Черчилль когда-нибудь в своем решении? Действительно ли он верил, что все закончится Испанией? Неужели никто не подсказал ему, что немцы и итальянцы используют Испанию как полигон для подготовки к более масштабной войне? Даже если и так, тому нет никаких свидетельств в текстах, написанных им в этот период. В них он лишь выражает благочестивую надежду на то, что Испания сможет сама преодолеть разделение под руководством победителей в войне – Франко и католической церкви. Правительство Народного фронта во Франции оказывало моральную поддержку республике, но при этом выбрало политику невмешательства.