События развивались стремительно. 10 мая 1940 г. бельгийского и голландского послов в Берлине вызвали в министерство иностранных дел, где Риббентроп проинформировал их, что их страны вот-вот будут оккупированы и им придется расстаться со своим суверенитетом. Голландцы дали уклончивый ответ. Через четыре дня люфтваффе подвергло бомбардировке Роттердам, убив 800 мирных жителей. На следующее утро голландцы сдались. Их королева бежала в Лондон. Бельгия была захвачена через пару недель, а затем последовало падение Франции. Гитлер со своими генералами принял французскую капитуляцию в том же железнодорожном вагоне, в котором в 1918 г. была подписана капитуляция Германии. Фюрер скакал и прыгал от радости под фотокамерами немецкой прессы. Наконец свершилась месть за унизительный Версальский договор. Для укрепления авторитета Гитлера быстрая победа над Францией сделала больше, чем любое другое событие войны. Он пребывал, как об этом объявил Геббельс, «в полном блаженстве после своего грандиозного триумфа». В течение последующих нескольких лет военачальники редко будут ставить под сомнение его военные решения. Но политические и военные руководители Третьего рейха будут с сожалением вспоминать о совершенной ими стратегической ошибке, когда они, имея такую возможность, не добили англичан.

Французский народ ждал вторжения немцев со смешанными чувствами – с безразличием и страхом, что жутким образом напоминало настроение, царившее в 1814 г., за год до Ватерлоо, как его описывал Анри Уссе в своей книге «1814 год» (1814):

Вторжение внушало населению ужас, но поверженная Франция не делала ни малейшего поползновения восстать. Метафизическая идея поруганной отчизны, которая в 92-м [1792 г.] …оказывала столь сильное воздействие на юную, омоложенную свободой нацию, – эта идея не возбуждала народ, состарившийся на войне, уставший от жертв и жаждущий лишь покоя. Для того чтобы пробудить гнев и ненависть, нужен был сам жестокий и вещественный факт иностранной оккупации со всеми сопряженными с ней бедами, реквизициями, грабежами и избиениями, убийствами и поджогами.

Вторжение внушало населению ужас, но поверженная Франция не делала ни малейшего поползновения восстать. Метафизическая идея поруганной отчизны, которая в 92-м [1792 г.] …оказывала столь сильное воздействие на юную, омоложенную свободой нацию, – эта идея не возбуждала народ, состарившийся на войне, уставший от жертв и жаждущий лишь покоя. Для того чтобы пробудить гнев и ненависть, нужен был сам жестокий и вещественный факт иностранной оккупации со всеми сопряженными с ней бедами, реквизициями, грабежами и избиениями, убийствами и поджогами.