С 22 июня 1941 г. Русская революция вновь начала выковывать нерушимые связи с европейским рабочим движением. Эти связи оказываются прочнее, чем все оппортунистические маневры советской дипломатии за последние годы. Не Русская революция делила с немецким фашизмом растерзанный труп Польши в сентябре 1939 г. В те окаянные сентябрьские дни Россия не показывала свое истинное революционное лицо – ни одна революция в истории еще не принимала облик шакала, мародерствующего на поле битвы. Лицо, обращенное тогда к отчаявшемуся рабочему и крестьянину, было тоталитарной маской, наброшенной постреволюционной бюрократией. Теперь же история срывает эту маску и обнажает подлинный облик революции: истекающая кровью, но исполненная достоинства, страдающая, но продолжающая сражаться. Так жестоким, но справедливым образом история кладет конец всем циничным маскарадам.

С 22 июня 1941 г. Русская революция вновь начала выковывать нерушимые связи с европейским рабочим движением. Эти связи оказываются прочнее, чем все оппортунистические маневры советской дипломатии за последние годы. Не Русская революция делила с немецким фашизмом растерзанный труп Польши в сентябре 1939 г. В те окаянные сентябрьские дни Россия не показывала свое истинное революционное лицо – ни одна революция в истории еще не принимала облик шакала, мародерствующего на поле битвы. Лицо, обращенное тогда к отчаявшемуся рабочему и крестьянину, было тоталитарной маской, наброшенной постреволюционной бюрократией. Теперь же история срывает эту маску и обнажает подлинный облик революции: истекающая кровью, но исполненная достоинства, страдающая, но продолжающая сражаться. Так жестоким, но справедливым образом история кладет конец всем циничным маскарадам.

Что осталось от тех поздравительных телеграмм, в которых Кремль высокопарно заявлял о «русско-немецкой дружбе, скрепленной совместно пролитой кровью»? Сколько еще воздушных замков, построенных на несправедливостях по отношению к другим странам, были бы подобным образом «скреплены» жалкими кремлевскими архитекторами? В самый канун 22 июня Москва все еще пыталась спасти свою дружбу с главным палачом Европы, признав оккупацию им Югославии, Греции и Норвегии. Тень тотальной войны уже сгущалась над советско-германской границей, а коммюнике и опровержения, усердно производимые в кабинетах Наркоминдела, пытались убедить недоверчивый мир в том, что гигантская концентрация германских войск не представляет никакой угрозы для Советского Союза и что ничто еще не омрачило дружбу Берлина и Москвы. Вылупившиеся в орлиных гнездах страусы испуганно прятали свои головы в дипломатическом песке, отказываясь признать, что надвигается буря. Но приближающаяся буря обычно не ждет, пока страусы вынут головы из песка, чтобы встретить ее{135}.