Солдаты, которые думали и вели себя подобным образом, не могли взбунтоваться, сдаться в плен или перейти на сторону врага. Избавиться от Гитлера хотели высшие слои офицерского корпуса, состоявшего преимущественно из аристократов и сторонников консервативных взглядов. Его терпели, пока он захватывал Чехословакию, Польшу и Францию, – но Сталинград и Курск? Они понимали, что не смогут выиграть войну, а раз так, то, чтобы спасти Германию, единственным решением было заключить сепаратный мир с Соединенными Штатами и Великобританией.

К 1944 г. было уже слишком поздно. Ни Рузвельт, ни Черчилль не станут обсуждать сепаратную сделку, и это ясно дали понять немцам в ответ на их прощупывания почвы. Еще в 1941 г., а затем в 1943-м глава абвера адмирал Вильгельм Канарис предпринимал попытки добиться сепаратного мира между Германией и Великобританией. Он и сэр Стюарт Мензис, начальник службы МИ-6, знаменитый «C.», разделяли глубокую враждебность к коммунизму и, несомненно, надеялись, что еще не поздно объединить фашизм и демократию против Советского Союза. Косвенные данные позволяют предположить, что у них состоялась личная встреча на безопасной территории – во франкистской Испании. Однако их усилия были сведены на нет Кимом Филби, советским агентом, внедренным в британскую разведку. Говорят, что Филби парализовал документооборот. Какими бы ни были намерения Мензиса, нет никаких свидетельств, что Черчилль и его кабинет войны, а также верховное командование британской армии выступали за капитуляцию.

Германское верховное командование иногда было склонно принимать желаемое за действительное. Эти люди много говорили и ничего не делали. В 1943 г., например, группа старших офицеров предлагала устроить покушение во время посещения Гитлером Восточного фронта, когда он встретится со своими генералами за обедом. Это обсуждалось совершенно серьезно, а фельдмаршала Гюнтера фон Клюге даже предупредили заранее, чтобы он не оказался на линии огня. Он высказал возражения против некоторых деталей плана, сказав, что «неприлично стрелять в человека за обедом», и подчеркнув, что могут быть потери среди «старших офицеров [включая его самого], которым придется при всем этом присутствовать и которые совершенно незаменимы, если мы собираемся удерживать фронт». Он с пассивным сочувствием отнесся к попытке Штауффенберга в 1944 г., но после его неудачи застрелился сам. Лучше так, думал он, чем попасть в лапы гестапо.

Отчаянное желание разыскать «хороших немцев», восставших против Гитлера, иногда доходило до абсурда. Крах и дезориентация промарксистских левых в 1990-е гг. дали историкам-ревизионистам множество возможностей для «переоценки» нацистского прошлого. Например, звучали заявления, что немецкие физики могли бы изготовить атомную бомбу, но предпочли этого не делать. Гейзенберга, в частности, изображали немецким патриотом, который вроде как не симпатизировал нацистскому режиму, а у немецких физиков вообще якобы не было большого желания создавать бомбу, поскольку сама эта идея вызывала у них отвращение или, как утверждали некоторые, казалась им непрактичной. Другая точка зрения представлена Йозефом Хаберером в его образцовом исследовании, посвященном ученым во времена нацизма и озаглавленном «Политика и научное сообщество» (Politics and the Community of Science). Ознакомившись с оригиналами стенограмм, он так резюмировал первые реакции интернированных физиков на новость о Хиросиме: