В сложившихся на фронте новых условиях офицеры нередко проявляли нерешительность при использовании дисциплинарных полномочий, которые были им возвращены, а некоторые комиссары из числа назначенных Военным министерством не торопились побуждать их к этому. Например, когда несколько полков 12-й и 13-й дивизий отказались занять передовые позиции, Борис Савинков, служивший комиссаром в 7-й армии, направил мне срочную телеграмму с вопросом о том, что делать. Полковник Якубович, временно замещавший меня, пока я находился на фронте, телеграфом приказал ему расформировать соответствующие полки, арестовать и предать полевому суду офицеров и солдат, виновных в неповиновении. Кроме того, Якубович приказал немедленно сообщить министру о принятых мерах.

В то же время был принят закон, предусматривающий каторжные работы за дезертирство, отказ исполнять приказы и открытый мятеж, а также за подстрекательство к этим преступлениям.

Согласно стратегическим планам Ставки, русским армиям следовало начать наступление не позднее середины июня (по новому стилю).

Наши войска на фронте имели достаточно ресурсов для ограниченных наступательных операций, поскольку открытие в конце ноября 1916 г. прямой железнодорожной линии к незамерзающему порту Мурманск позволило западным союзникам присылать нам тяжелую артиллерию и прочее вооружение для полномасштабного наступления, запланированного против центральных держав.

Мы намеревались начать боевые действия с наступления Юго-Западной армии под командованием генерала Брусилова. Боевой дух солдат, их понимание необходимости любой ценой защищать страну были достаточным противоядием против распространяемой среди них германской пропаганды. В случае германского наступления они были готовы исполнить свой долг.

Однако мысль о переходе в наступление принималась уже не с такой готовностью. Кроме того, в войсках находились офицеры всех чинов, крайне скептически относившиеся к возможному наступлению на этом этапе войны, несмотря на то что моральное состояние армии и авторитет офицеров среди рядовых значительно укрепились. Впрочем, у меня были все основания надеяться, что личная поездка на фронт и непосредственное общение с офицерами и солдатами помогут поднять боевой дух и ускорить подготовку к сражениям. Вечером 8 мая после инспекционной поездки по войскам Петроградского гарнизона я выехал в Хельсинки и Свеаборг. В Финском заливе, неподалеку от этих крупных портов, стоял на якоре наш «большой» флот (т. е. дредноуты, линкоры и крейсера). Я пробыл там два дня, посещая разнообразные митинги и совещания, как публичные, так и частные. На публичных собраниях я подвергался почти неприкрытым нападкам большевиков, а на частных встречах порой бывал вынужден выслушивать очень суровую критику со стороны представителей офицеров, чья жизнь под бдительным надзором матросских комитетов стала совершенно невыносимой. Но по большей части мои слушатели – и офицеры, и матросы – были настроены дружелюбно. Один крайне левый оратор на очередном митинге заявил, что в случае необходимости Балтийский флот выполнит свой долг и не пустит врага к столице. Это были отважные слова, но на практике ситуация им никак не соответствовала. Я вернулся в Хельсинки с тяжелым чувством, осознавая, что Балтийский флот наводнен германскими и ленинскими агентами.