Матросы были настроены патриотически и стремились сразиться с врагом. Когда я прибыл в Севастополь, и офицеры, и матросы только и говорили, что о высадке десанта в Босфоре. На фронт даже отправилась делегация моряков с целью убедить солдат вернуться к выполнению своего долга. Можно подумать, что в этих обстоятельствах конфликт адмирала с Центральным комитетом был маловероятен. Тем не менее он возник.

Центральный комитет издал приказ об аресте помощника начальника порта генерала Петрова, отказывавшегося выполнять приказы комитета, не утвержденные командующим флотом. Это было серьезное нарушение дисциплины, но 12 мая Колчак обратился к князю Львову с просьбой об отставке на том основании, что не желает мириться с такой ситуацией. Однако пребывание адмирала на своем посту имело колоссальное значение, и князь Львов попросил меня отправиться в Севастополь и уладить конфликт.

В крохотной каюте торпедного катера, везущего нас в Севастополь, у нас с Колчаком состоялся продолжительный разговор. Я изо всех сил старался убедить его, что этот инцидент ничтожен по сравнению с тем, что случилось с командующим Балтийским флотом, что серьезных оснований для тревоги нет и что положение Колчака гораздо прочнее, чем ему кажется. Не найдя никаких логических возражений против моих аргументов, Колчак в конце концов воскликнул со слезами на глазах:

– Для них[93] Центральный комитет значит больше, чем я! Я не желаю иметь с ними никакого дела! Я их больше не люблю!..

Мне не нашлось что сказать в ответ на это заявление, продиктованное не столько разумом, сколько сердцем.

На следующий день после долгих переговоров и увещеваний мир между Колчаком и комитетом был восстановлен. Но их отношения непоправимо испортились, и ровно три недели спустя возник новый острый конфликт. В этот раз, ничего не сообщая правительству, адмирал Колчак и начальник его штаба тем же вечером сели в прямой поезд до Петрограда, навсегда покинув флот.

После трудных переговоров в Севастополе я направился прямо в Киев, где отношения с Украинской радой становились все более напряженными. Рада начала кампанию по созданию независимой украинской армии, что ввиду предстоящего наступления было совершенно немыслимо, даже если бы Рада обладала гораздо большей автономией.

Из Киева я отправился в Могилев, в Ставку генерала Алексеева. Я хотел сообщить ему о своих поездках на фронт, а кроме того, убедиться в оправданности своего решения о назначении Брусилова на его место. Во время нашего разговора Алексеев сперва не проявлял абсолютно никакого интереса к моему рассказу, а затем стал излагать свой пессимистический анализ положения на фронте.