Я же обращался к солдатам с такими словами: «Легко призывать изнуренных людей бросить оружие и разойтись по домам, где началась новая жизнь. Но я призываю вас на бой, на героические подвиги – я зову вас не на праздник, а на смерть, призываю пожертвовать собой ради спасения родины!»

И совсем не удивительно, что позже, после нескольких месяцев жестоких сражений, люмпен-пролетарии и дезертиры в тылу ступили вслед за большевиками на путь убийств и насилия, купившись на обещания безграничной свободы. Поразительным было то, что летом 1917 г. войска на линии фронта проявили, пусть только мимолетно, могучее чувство патриотизма.

К середине мая германский Генеральный штаб уже отметил изменение в настроениях на Русском фронте, и немецкие войска начали постепенно перебрасываться обратно на восток.

Съезд в Каменец-Подольске завершился овацией в адрес генерала Брусилова. Затем мы с ним отправились в инспекционную поездку по частям, которым месяц спустя предстояло первым идти в наступление. После того как солдаты прошли мимо нас строем, мы поднялись на импровизированную трибуну и обратились к бойцам.

Сперва выступили Брусилов и командиры тех дивизий, которые мы посещали. Затем слово брали представители местных военных комитетов. Наконец, настала и моя очередь. Солдаты еще теснее сгрудились вокруг помоста, стараясь не пропустить ни слова. В том, что я сказал, не было ничего, кроме горькой истины и простого призыва к их чувству долга перед родиной. Трудно описать то впечатление, которое произвели мои слова. Можно лишь сказать, что они затронули сердца слушателей, наполнив их новой надеждой.

На многих таких митингах возбужденные солдаты окружали нас столь плотной толпой, что мы с трудом пробирались к автомобилям, готовым отвезти нас в следующую точку маршрута.

Иногда солдаты выталкивали вперед большевистских агитаторов, скрывавшихся в толпе, и заставляли их повторять свои доводы прямо мне в лицо – на том этапе открытая кампания против меня еще не была до конца организована.

Разумеется, смена настроений после моих посещений обычно оказывалась недолговечной[92], но в тех частях, где командиры, комиссары и члены армейских комитетов сумели уловить психологическое значение моих слов, боевой дух укреплялся и солдаты сохраняли доверие к своим офицерам.

Мы с Брусиловым, возвращаясь из этой поездки по Юго-Западному фронту в закрытой машине, по пути в Тарнополь попали под страшную грозу. Не знаю почему, но, когда по стеклам хлестал дождь, а над головой сверкали молнии, мы ощутили какую-то взаимную близость. Наш разговор стал неформальным и непринужденным, словно мы были старыми друзьями.