Не помню точно – за день или два до начала отхода – я пришел домой сильно уставший, так как побывал с двоюродным братом Митей К. на двух фронтах.

С утра были на берегу Дона, вниз от границы. На берегу были отдельные, очень малочисленные части добровольцев. Кое-где были расставлены пулеметы. У оврага, что идет от Александровского сада, стояло одно орудие. Какой-то очень сердитый офицер на нас накричал, чтобы мы убирались отсюда. Но мы все же к нему подошли и, очень вежливо поздоровавшись, рассказали длинный перечень фамилий «наших» и сказали, что мы их ищем по поручению бабушки и дедушки. Мой папа болен тифом, а Митин с Германского фронта еще не вернулся, а от «наших» мы уже много дней не имеем вестей.

Офицер заметно смягчился, сказал, что никого из наших он не знает, кроме капитана Бориса Чубарина и его сестры Ани. Первый в Корниловском полку, а Аня, очевидно, в Николаевской больнице, так как там концентрируется медицинский персонал. Затем он все-таки просил нас отсюда уходить, так как здесь опасно. Но мы все же поколесили по берегу. У одного амбара постояли около группы добровольцев и узнали, что Заречная нами оставлена и что отсюда тоже уже видать большевиков, которые в некоторых местах вышли к противоположному берегу Дона.

Как мы ни всматривались, так и не увидали тех, кто через несколько дней вполз в город.

Шел снег. Было как-то тревожно, жутко чувствовать и знать, что безжалостный, грубый враг неумолимо приближается и остановить его нет возможности. Наши силы так очевидно слабы. Это чувство повторилось и в другие уже дни, и повторилось со всей своей неумолимостью совсем недавно.

С берега Дона мы подались в Николаевскую больницу. Передвигались быстро на коньках. В одном месте, уже близко от Большой Садовой, нам наперерез с боковой узкой дороги устремились тоже два «конькобежца» с криками: «Эй, г…чисты, заворачивай назад!» Так многие хулиганы предместий дразнили гимназистов. Мы были не в форме, и только гимназические фуражки с гербами привлекали внимание этих сорванцов, по виду несколько старше нас.

Деваться нам было некуда. Справа – продольная канава, полная снега; увязнешь в ней, забарахтаешься – и пропал. Слева – длинный дощатый высокий забор фабрики. Назад – просто и в голову не пришло, да и спешили мы очень. Оба мы поняли, что проскочить боковую, перпендикулярную нам дорогу, по которой неслись эти два головореза, нам не успеть. Мы замедлили наш бег, как-то машинально соображая – пусть они вынесутся с боковой дороги и сделают крутой поворот на нас, чем со всего маху ударят нам в правый фланг, и… приготовились к бою. А оружие у нас было. Мы все это революционное время носили под куртками куски гибкого каната не очень тонкой медной проволоки, примерно с мизинец толщиной и с полметра длиной. Мы быстро высвободили их из-под курток и намотали на правые руки так, что при сильном взмахе канат разматывался, оставаясь на руке, на ременной петле одного конца, и если попадал, то уж бил наповал. А защищаться тогда приходилось часто.