– Он был в восторге от моего романа и, несмотря на жуткий перевод и купюры, почувствовал подтекст, почувствовал, что за этим стоит, – все так же спокойно возразил Юрий Витальевич. – Берроуз хвалил меня, и его окружал ореол мистического писателя. Это объяснялось тем, что многое в его творчестве было основано на наркотическом опыте, и этот опыт был, безусловно, глубок. Но вот что касается его визионерства, оно как раз было весьма ограниченно. В газетах, которые пишут всякую чушь, особенно касательно литературы, его визионерство сравнивали с визионерством Данте. При всем моем уважении, подобное сравнение – просто нелепость. Визионерство Данте было основано на традиционализме, на глубинной религиозной медитации, прорывах в тот мир, а у Берроуза… Конечно, это были прекрасные прорывы, но они не выходили за рамки сферы психического[397].

Все это время ведущий вечера Дугов кивал так настойчиво, будто соглашается не с Мамлеевым, а с самим собой. Он осмотрел аудиторию и взглядом обратился к тощему, как половина жерди, юноше в тонких стеклянных очках, который явно хотел что-то спросить, но мешкался. Тот наконец проговорил невыносимо дрожащим высоким голосом:

– Прочтя какую книгу, вы испытали острое сожаление, что не вы ее написали?

– Поэзия Александра Блока, – отрезал Юрий Витальевич.

– А кому бы лично вы дали Нобелевскую премию? – парировал дребезжащий юноша.

– Прежде чем перейти к нобелевским лауреатам, приведу имена великих писателей, не получивших этой премии, но определивших основное направление литературы двадцатого века, – сосредоточенно промолвил Юрий Витальевич. – Вот некоторые из них: Пруст, Джойс, Кафка, Музиль, Толстой, Чехов, Набоков. Из русской литературы двадцатого века приблизительно десять писателей и поэтов могли бы получить Нобелевскую премию и при этом не быть забытыми, как многие нобелевские лауреаты. Это такие писатели, как Андрей Белый, Алексей Ремизов, Андрей Платонов, Михаил Булгаков, и несколько поэтов.

– Ваше любимое стихотворение? – сдался вопрошающий.

– «По вечерам над ресторанами…» Александра Блока, – торжествующе объявил Мамлеев[398].

Но не тут-то было. У поклонника нобелиатов вдруг открылось второе дыхание. Теперь он сам уверенно поднял белоснежную руку и, не дожидаясь разрешительного сигнала, выпалил: «Как вы относитесь к творчеству Салмана Рушди? Считаете его достойным Нобелевской премии?» Тут уж весь зал расхохотался в едином воодушевленном порыве. Казалось, даже московские пейзажи на фотографиях Вилли Мельникова захихикали, позабыв о своей мамлеевско-булгаковской загадочной природе.