— К стене, — дежурно потребовал конвоир.

Чикатило послушно повернулся лицом к стене, конвоир принялся запирать камеру.

— Куда меня? — нервно спросил осужденный, снова поворачиваясь к конвою.

— Не положено, — отрубил второй конвоир.

— Если на расстрел — то почему не положено? Какая уже разница… — Голос Чикатило дрожал. — Скажите, это всё, да? На расстрел? Пожалуйста, скажите… Я вас умоляю…

— Осужденный Чикатило, если не закончите переговариваться, пойдете в карцер! — холодно ответил первый конвоир.

Чикатило послушно умолк.

«Если грозят карцером, значит, расстреливать пока не будут, — мелькнула обнадеживающая мысль, — или это просто дежурная угроза?»

— Прямо! — без намека на эмоцию приказал конвоир. — Вперед.

Чикатило повернулся и в сопровождении конвоиров зашагал по гулкому коридору.

В комнате для допросов, куда его привели, были установлены осветительные приборы и две телекамеры. На столе стоял микрофон и лежали совсем неуместные здесь пачки печенья. Две чашки чая исходили ароматным парком.

Рядом с камерами суетится, поправляя провода, оператор. У стола сидела знакомая Чикатило журналистка. За время, прошедшее с их последней встречи, она сильно изменилась. Не было больше заинтересованной сомневающейся девочки. Перед Чикатило сидела уверенная и знающая себе цену хваткая бой-баба.

— У вас ровно час, — безлико произнес конвоир и вышел.

— Здравствуйте, Андрей Романович! — Журналистка поднялась ему навстречу, говорила с таким теплом, будто он был ей родным человеком. — Как вы себя чувствуете? Садитесь, пожалуйста. Чай будете?

Испуганная гримаса на лице Чикатило против воли сменилась довольной улыбкой. Он сел к столу перед микрофоном и, окончательно успокоившись, принялся с интересом разглядывать камеры и операторов.

Это интервью сильно отличалось от предыдущего, случившегося год назад. Не было крохотного жужжащего диктофона. Ярко светили, едва не слепили лампы, чуть двигались камеры. Сама журналистка сидела в стороне, вне кадра, и Чикатило за столом, в свете ламп, чувствовал себя в центре внимания, а потому говорил уверенно и увлеченно.

— Меня кормят насильно, несмотря на объявленные мной голодовки. Я постоянно просил помочь мне заглушить головные боли — у меня черепное давление в затылке и висках, — вызвать психиатра из больницы, чтобы сделал мне укол, успокаивающий навсегда. Они устроили судилище-насмешку над больным человеком-инвалидом и злорадствуют.

— Вы считаете, что процесс над вами проходил с нарушениями? — быстро спросила журналистка.

— Судья сделал все, чтобы сорвать суд и затянуть процесс. Не пригласил свидетелей, например из четырехсот только сто явились, а от защиты не разрешил ни одного свидетеля. Меня блокировали, оторвали от руководства моей партии, от партизанского штаба…