— Какой… мораторий? — осторожно уточнил он.

— На смертную казнь. Сейчас все это обсуждают, вы что, не знаете? Я скажу, чтобы вам в камеру поставили телевизор.

— А поставят? — усомнился Чикатило.

— Конечно. Мы же четвертая власть. Сила! — Обворожительно улыбнулась девушка и подмигнула заключенному. — Ну пока, Андрей Романович. До новых встреч в эфире.

Чикатило кивнул и улыбнулся в ответ, не отрывая взгляда от кулончика-бритвы.

* * *

Чикатило увели. Кажется, он остался доволен. Съемочная группа поспешно собрала аппаратуру, и теперь телевизионщики торопливо шагали по коридору в сторону выхода. Оператор чуть застопорился у двери с табличкой «Начальник Следственного изолятора полковник Якушев В. Н.».

— Алена, ты про телевизор обещала сказать, — напомнил он.

— Да пошел он… Обойдется, — небрежно обронила на ходу журналистка. — Некогда, самолет! Материал сегодня вечером должен быть в эфире.

Вечером того же дня интервью с Чикатило вышло в эфир. В кабинете Ковалева его смотрели те, кто пару лет назад поймал неуловимого убийцу, наводившего ужас на несколько областей в течение десяти с лишним лет.

Небольшой японский телевизор был включен на полную громкость. Ковалев, Липягин и опера допивали вторую бутылку — теперь, в эпоху начального накопления капитала, вечерний «кирданс» стал в ростовском УГРО печальной традицией.

— Меня травили, морили голодом, холодом, облучали, пытали, казнили, унижали, издевались — в результате этого преследования я не выдержал и обосрался, и теперь меня же за это выставили на посмешище и поругание, — говорил с экрана Чикатило.

— Блядь, что он несет… Сука! — не сдержался Липягин.

— Погодите, Эдуард Константинович, он еще героем у нас станет, — подлил масла в огонь один из оперов.

— Писатель Агата Кристи предлагает злодеев-маньяков ссылать на необитаемые острова. Я прошу сослать меня, как Наполеона, погубившего миллионы жизней, на остров, — продолжал Чикатило.

— Его бы к Амбалу и Жоре-греку, — буркнул Липягин. — Чтобы паяльник в жопу до самого провода засунули — и на час там забыли.

— В том, что эту хуйню по телику показывают, виноват не он, а те, кто это снял, подготовил и в эфир выпустил, — покачал головой Ковалев. — Вот это зло похуже потрошителя будет. Они у народа ум убьют, понял?

— Ну… — кивнул Липягин.

— А раз понял — наливай!

— И, может быть, со мной на остров поедет моя многострадальная подруга, жена Фенечка, — произнес между тем Чикатило с экрана. — Разлучила нас с Фенечкой злая стихия строек коммунизма, лишила меня солнца и воздуха, что дается нам от Бога… Истоптали-порвали выращенные мной цветы жизни, а мою жизнь загубили — загнали меня в психушку и в тюрьму.