В 6 я ушел, около 8 вернулся, час писал эти записки, а в 9 оказался в темноте. К счастью, в 5 часов пришла одна знакомая дама, которая позаботилась о моей жене и освободила для меня эти два часа. После 9, имея свечу, я поставил самовар, напоил жену и себя чаем и в 11 лег спать. Вот и весь день.

Сегодня, с небольшими вариантами, – повторение того же самого. Приходилось ходить в сарай за дровами, на что истратить пришлось более получаса: у меня сарай довольно далек, у меня нет подходящей веревки, нет такой подстилки, которую кладут дворники на спину под вязанки дров, но зато у меня есть грыжа, которую я заработал (как и очень многие) во время большевичьего режима. Поэтому носить дрова приходится очень маленькими вязанками. Колол дрова: топор у меня тупой и постоянно соскакивающий с топорища, а кроме того, нет и уменья. Царство труда, в котором заставляют всех трудиться как раз над тем, чего они не умеют делать, лишая труда привычного, и не дают необходимых орудий труда.

С капустой выяснилось следующее. Она дается студентам, но только тем, которые записались заблаговременно; в прошлую субботу запись прекращена. Моя жена, состоящая студенткой, имела бы на нее право, но она не записалась. Не записалась потому, что не знала, а не знала потому, что или объявление об этом вовсе не было вывешено, или было вывешено намеренно в таком месте, чтобы его прочитало возможно меньшее число студентов. Вероятно, и тут идет хищение: вероятно, капуста отпущена по числу студентов, но распорядители позаботились, чтобы получить ее могло возможно меньшее их число. Это, впрочем, мои предположения, доказать которые я не могу. Но несомненно, что все делается точно нарочно, чтобы наводить на подобные подозрения. Контроля никакого, никакой возможности следить за добросовестностью всяческих троек, совнархозов и т. д. Но – урок: нужно еще полчаса или час в день тратить, чтобы выискивать все возможные объявления и не пропустить такого случая.

Сделаю еще одно указание. Вчера я прошел по Большому проспекту, на котором не был недели две-три, и нашел громадную перемену. Все деревянные решетки прекрасных садов, тянущихся по Большому проспекту, снесены или еще сносятся на дрова; тут же толпится народ с тележками и на каком-то начале получает эти дрова.

В 6‐й или 7‐й линии у Среднего [проспекта] снесены два деревянных дома, тоже на дрова. Недели две назад в «Красной газете» было сообщено, что предназначено к сносу на дрова 2500 деревянных домов из общего числа 15 000. Цифра утешительная: значит, еще будущий год можно будет отапливать Петербург деревянными домами. А там понадобится уморить пол-Петербурга, чтобы отапливать другую половину потолками и полами опроставшихся каменных домов. Если принять во внимание, что, по недавно сообщенным в «П[етер]б[ургской] правде»517 (или, может быть, тоже «Красной газете») данным, в первую половину года в Петербурге умерло 38 000 человек (родилось всего 5000), что составит в год (при такой же смертности во второе полугодие) около 10% (так как в Петербурге теперь вряд ли больше 750 000 жителей), и так как смертность идет crescendo518, а рождаемость, как видно из приведенной цифры, почти прекратилась, то в этом предположении нет ничего невероятного.