И при всем этом мы бесплатно лечим больных, почта – бесплатная, обучение – бесплатное, кормим детей бесплатно (еще одно лицемерие – кормим их селедкой и черт знает чем, и притом, вопреки прямым заявлениям, тотчас же за введением бесплатных детских обедов последовало почти удвоение цены обедов для взрослых), вообще – у нас рай небесный.

Сегодня у меня опять зажглось электричество в 5 часов. Вероятно, потухнет в 9, и освещение с 5 до 9 войдет в норму. И то еще сносно. Хуже было, когда весь вечер сидели в потемках.

24 декабря (н. ст.) 1919 г. Около 10 декабря электричество стали давать довольно аккуратно, с 6 до 12, и, возвращаясь домой часов в 7 вечера, я надеялся, что сегодня вечером буду иметь возможность, пробегав все утро, проработать хоть несколько часов. Так было и дня четыре тому назад, и я думал: вернусь, часок проведу за дневником, пролью в нем свою скорбь и досаду, вызванную последними днями, а затем остальную часть вечера проведу за работой, и в голове складывался план записи в дневник. Но как раз в ту минуту, когда я вошел на наш двор, электричество потухло, и за несколько секунд двор, ярко освещенный светом из окон, погрузился во мрак. Во мраке должен был я подняться по лестнице, во мраке остаться в квартире и бродить по ней из угла в угол. Через час вернулась моя жена, и мы вместе с ней растопили печку в кухне и при свете ночника на жалкие остатки керосина сварили свой ужин и заварили чай (суррогат). Ни о дневнике, ни о работе нельзя было и думать. И, таким образом, настроение одного дня и факты, пережитые в последние перед тем дни, остались не занесенными на бумагу. Конечно, они будут занесены сегодня, но это не то; прошло несколько дней, свежесть тех впечатлений поблекла, накопились новые, а времени – немного.

И вот мне думается. Когда режим дурен, так дурен, как настоящий, то чем он хуже, тем для него лучше. Я не переоцениваю своего дневника, но тем не менее думаю, что и он имеет свое значение, – и вот одним штрихом в нем меньше благодаря тому, что со мной (как с тысячами других абонентов электрического общества) устроено лишнее безобразие. И ведь при свете этого электричества могли обдумываться другие нападения на режим, гораздо более сильные, чем какая-то запись в дневнике, которая в лучшем для него случае будет иметь значение только для оценки режима историей. Напротив, всякое ослабление гнета, всякое облегчение положения людей, – оно облегчает борьбу со строем. Не в этом ли разгадка, что режим Николая II, режим отвратительный, но все-таки не сравнимый с нынешним, и режим Керенского пали, а режим Ленина держится? Не правильно ли будет сказать, что если уже держишься террором, то не давай никаких поблажек, никаких смягчений, а веди свою линию до последних пределов? Конечно, на эту тему можно высказать очень много… Это сейчас не входит в мою ближайшую задачу описывать факты, одни факты… Возвращаюсь к ним.