Пришла на занятая по Островскому у И.А. Шляпкина. Прежде всего он сообщил нам по секрету, что один из сыновей Пушкина представил директору лицея дневник его 1832–1835 гг.; тетрадь большая, вроде конторской, всего написано около 55 страниц. Так как дневник написан очень откровенно и содержит в себе резкие отзывы о многих придворных лицах, потомки которых живы, – печатание его теперь невозможно, и сын передал его на короткое время в лицей под секретом. И.А. хорошо читает руку Пушкина и, основательно познакомившись с дневником, благодаря своей превосходной памяти запомнил наизусть несколько отрывков и прочел нам их, а мы записали. Здесь могу привести только некоторые…
Какой-то Деларю взял и перевел стихи, в которых встречается такое выражение: «Если бы я был богом, я отдал бы рай за ее поцелуй». Митрополит Филарет, у которого всегда находилось время заниматься чтением литературных произведений, донес в синод о богохульстве. Крылов узнал об этом и сказал:
После торжественного празднования совершеннолетия наследника (Александра Николаевича) на другой день на параде поэт проскакал галопом мимо государя, и тот его отправил на «обвахту» (по выражению Пушкина).
Взгляды Пушкина на русское дворянство сходны с взглядом и Карамзина. Та же тенденция о старых русских родах, – исключающая придворную знать, большую частью «случайного происхождения». В этом смысле замечания дневника являются сходными с «Моей родословной». Вообще в дневнике масса любопытных замечаний; некоторые из них, по цинизму, – профессор отказался сообщить нам.
После этого сообщения начались занятия. Я-ко читала избранные отрывки об Островском по воспоминаниям Максимова, а пред этим И.А. прочел несколько анекдотов о писателе по воспоминаниям Нильского.
Я слушала равнодушно… В голове упорно бродит мысль о своем сословии, о том, как мало знают его в обществе и в литературе… ушел Островский и… точно все затихло… Кстати, И.А. повел разговор на эту тему.
– Г-да, положим, что вы вращаетесь постоянно в среде интеллигенции, а ведь не забывайте, что есть масса людей, которые и понятия не имеют ни о Пушкине, ни о значении этого празднества, разговоры о котором нам надоели…
Я не выдержала.
– Не все вышли из интеллигентною крута, И.А.
– Да, да, я знаю, есть среди вас и из других слоев, но все-таки вас немного.
Сколько тяжелых впечатлений, воспоминаний поднялось в душе при этом напоминании! Да, до сих пор и, вероятно, всю жизнь я буду связана с этой средой, где столько тяжелого, столько темного…
Я нахожу, что этим классом литература совсем не занимается. Боборыкин описывает только тот слой московского купечества, где… его принимают; а сколько там таких, откуда его просто выпроводили бы; это именно «настоящие старинные» купеческие дома. И точно нарочно, под впечатлением воспоминаний и чтения об Островском, в голове мелькала мысль о драме, где выведены были бы все эти, так хорошо знакомые лица, вся эта борьба моя с предрассудками среды, смерть дяди, роман… Скомбинировать все это я не могла, но отдельные сцены так и вертелись в голове… Надо было делать усилие, чтобы прогнать эти мысли и заставить себя слушать… вот вздор-то! – говорила я себе… Но образы, знакомые лица, проходили как живые, точно дразнили меня, говоря: а мы здесь, а мы здесь…