– Посмотрим, посмотрим… Вы его с собой взяли?

Я вынула из Тацита тетрадку и подала ему…

– Через неделю я попрошу вас прийти, – сказал он, соображая что-то.

– Нет, уже лучше я приду через две, а то вы, пожалуй, не успеете прочесть, – предусмотрительно ответила я. Он, видимо, был доволен.

– Да, так, конечно, лучше… Однако, я должен вам сказать, что иногда бывает трудно решить сразу, выйдет что-нибудь или не выйдет. Иногда – первые произведения бывают неудачны, а потом – и выходит. Так что, может быть, я и не скажу вам ничего решительного.

Этого я не предвидела и растерялась; но поспешила высказать ему, что по отношению ко мне подобная нерешительность излишняя:

– Нет уж, пожалуйста, – так не говорите…

– Увидим, увидим… Итак, я скажу вам – «бросьте», «не бросайте» или «не знаю». – «Скажите лучше поскорее первое решение», – подумала я и поднялась. Кажется, что говорила очень тихо, и этот противный господин у дверей не мог ничего слышать.

Итак, через две недели я прихожу, получаю обратно тетрадку с наставлением такого хорошего человека, записываю его от слова до слова, и в те трудные минуты жизни, когда снова мысль лезет в голову и просится на бумагу, – я возьму эту запись и прочту… и вспомню хорошее лицо, его симпатичное снисхождение… Он, разумеется, пожалеет меня: «Эх, мол, барышня! точно нас мало на свете бумагу-то портит! Бросьте-ка лучше, делайте свое дело, и вам лучше, и нам легче». Пожалуй, еще даст совет: «Выходите замуж». Впрочем – он такой симпатичный, что пошлости не скажет…

Чтобы через две недели Короленко мог вспомнить, чью тетрадку ему надо возвратить, я написала на ней псевдоним (да простит мне родная губерния за профанацию!) Костромская. И адреса своего не дала, из предусмотрительности: лучше сама приду и возьму, а то – квартирная хозяйка такая любопытная, – придет бандероль без меня, и она еще прочтет, пожалуй…

Да, тяжело жить на свете вообще, а уж с такими дурными привычками, которые только зря время отнимают, – и совсем плохо! Как хорошо, что никто не знает об этом моем недостатке, меня просто осыпали бы насмешками все родные. О я, несчастная! Видно еще мало мне горя, мало испытаний, что на 25-м году жизни приходится так усиленно заниматься самовоспитанием, так тщательно стараться отделываться от дурных привычек… И так тяжело сознавать все свои недостатки, а как вспомнишь об этом – и подавно. Иногда я просто подавлена тяжестью этого сознания. Жизнь – борьба, в которой храбро надо драться, а прежде всего – нужно уметь бороться с собой.

Все эти дни я охвачена тяжелым раздумьем. Бывает такое время – живет-живет человек, да вдруг и задумается над жизнью. Я давно думаю, но теперь обратила внимание еще на одну сторону. Наша благотворительность, особенно здешняя, петербургская, – всегда возмущала мне душу, столько в ней фальши, что и не передать… Особенно мое последнее посещение (в начале февраля) Вяземской лавры и ее дома трудолюбия утвердило меня в этом мнении. Я не знаю – как может М.П. Мя-ва мириться с этим…