Да, немалое требуется мужество, чтобы жить на этом свете! Я бы не прочь умереть, с условием достоверного знания того, что меня будет ожидать после смерти. Если бы оказалось хоть на йоту лучше, чем здесь, – умерла бы с радостью, сию же минуту.
Дрейфус осужден: а тут – перед глазами программа: почему субстанцию можно назвать монадой? Что представляет собой монада??
Сегодня сдала – философию. Отвечала о формулах нравственного закона – хорошо, но гораздо хуже, нежели знала на самом деле, даже на один из вопросов, касающихся психологии Канта, совсем не ответила. Введенский поставил 4, он был болен, и поэтому экзаменовал небрежно. К сожалению, я была лишена того спокойствия духа, которое мне необходимо для занятий… и чуть было не сказала об этом Введенскому. Стыдно было перед ним за свое незнание, но поделать с собой ничего не могу, – способности, должно быть, у меня плохие. Где та быстрота соображения, острая проницательность суждений, уменье сразу схватывать и приводить в связь однородное… где все это?.. Способности! – что они у меня есть, доказывается, впрочем, тем, что я, несмотря на сильную неврастению на первом курсе, все-таки сдала экзамены в общем на 4, на II – на 4½ (Скриба врет, впрочем, баллы наверное выше), на III – на 5… Мне просто смешно писать эту градацию баллов, которую Скриба предупредительно сказал мне, едва только мы увиделись после лета. Я его и не спрашивала, но он добросовестно сообщил, что мне экзамены – разрешены, ибо у меня в общем итоге балл более 4½ – признанного балла нашими учеными мужами для допущения к экзаменам тех дерзких, которые подали прошение без медицинского свидетельства. Как глупо, как глупо!
Да, осуждение Дрейфуса отзывалось на моих занятиях, и теперь мне досадно за такой непростительный промах на экзамене; но… в то же время – дело Дрейфуса слишком великого значения, чтобы я не проводила драгоценных часов накануне экзамена за газетами, вместо повторения лекций. Немудрено, что, когда я шла на экзамен, у меня вместо стройной системы был хаос, хаос знания, не приведенного в систему, от которого я сама первая отвернулась с ужасом.
Сегодня – только что сдала экзамен – бегу вниз, на столе лежат «Новости» и там защитительная речь Деманжа. Читаю ее с замиранием сердца – все окружающее как бы не существует для меня, и когда спросил кто-то – сдала ли экзамен – я даже удивилась.
На этих днях получила письмо от Ч., который пишет, что интересуется Таней, – она существо необыкновенное, оригинальное, сфинкс, влекущая к себе. Грустно даже стало, как подумаешь – до чего люди любят строить воображаемые существа! Утонченный эгоизм на подкладке изящных искусств – вот истинная сущность Тани, вот ее сокровенное «я». Она, правда, много выстрадала, но из этого страдания унесла не любовь к несчастным, не горечь негодования, а одно страстное желание личного счастья, желание, в сущности, вполне законное, но у нее возведенное на степень какого-то культа, утонченного до болезненности со страшными следами надломленности. Она создана, чтобы так прожить, о чем сама говорила мне: «Я знаю, что не проживу долго, и хочу в данное время, которое мне дано судьбой, – испытать счастье», И, смотря на ее наружность, я невольно молчала, я не возражала ей: да, пожалуй, она долго не проживет! И она права, стремясь к наслаждению, – отчего ж? – ведь от жизни надо брать все, что она может дать. Ах Таня, Таня! если б ты могла любить меня, как я тебя, если б ты на минутку вышла из своего индивидуализма и была способна понять чью-нибудь душу, кроме своей собственной!..