Через несколько дней, вечером, была на курсах. Счастливая Б., вышедшая замуж нынче летом, сбегала с лестницы, спеша домой, так как утром уезжала в Севастополь к мужу; внизу В-цева и Х-стова были с нею. Прощаясь, мы все целовались, и я, за все четыре года не сказавшая с ней ни слова, вообще не имевшая с ней никаких сношений, – все-таки чувствовала какую-то грусть… Это было знаком, что мы скоро-скоро, через несколько дней, все расстанемся и рассеемся на всей России.

Грустно думать о разлуке; все товарки – знакомые ли, незнакомые ли – все кажутся мне теперь дорогими, четыре года связывали нас одна аудитория, одни профессора, одни науки, общее стремление к образованию. И вот теперь, на пороге разлуки, тяжело и жаль как-то расстаться. Хотя среди них, среди этой массы не нашлось у меня ни одного друга, ни одной души, которую я с восторгом признала бы родственной себе и слилась бы с ней в одном братском чувстве, хотя грустное чувство одиночества постоянно живет в моей душе – все-таки по отношению ко всем товаркам могу сказать, положа руку на сердце, у меня нет и тени озлобления. Среди них было много таких, с которыми я хотела сойтись и делала попытки сближения сама первая, но им, должно быть, я не нравилась как человек, и они явно старались не сближаться со мной, иногда даже нисколько этого не скрывая, как, например, Д-аш…

Да и могло ли быть иначе? Жестокая неврастения, мучившая меня страшно еще и до курсов, усилилась с поступлением сюда, вследствие перенесенных потрясений я чувствовала себя положительно больною, мучилась и страдала невыразимо от душевной боли и страшной, угнетающей душу тоски, ища, как спасения, хоть искры любви и дружбы, которые одни могли бы исцелить мои душевные раны, и… не нашла ничего. Я не могла нравиться людям своей нервностью, резкостью, которую принимали за грубость и которая с первого знакомства производила дурное впечатление; я видела, что моего общества избегают, гордость же заставляла скрывать свои душевные страдания – и заставила, наконец, замкнуться в себе. Позднее, курсе на третьем, когда я немного начала оправляться, то же чувство гордости, разумеется, мешало мне снова искать сближения с прежними, а новые как-то не являлись. Мне было очень смешно, когда некоторые из первых приходили ко мне с заявлениями, что моя репутация переменилась к лучшему, что я стала не так резка и проч.; я усмехалась: мне просто стало физически лучше, нервы поуспокоились, и вот, измученный, больной человек начал оправляться и с дружеским чувством смотреть на мир. «Ларчик просто открывался» – и все толки о моем дурном характере оказались мыльным пузырем.