Я одевалась, чтобы идти в Бусико. Накануне принесли полутраурное серое платье: я сама придумала фасон – гладкий лиф с белой косынкой Marie-Antoinette130. Я очень люблю этот жанр. Но насколько наши русские портнихи не умеют понимать идей заказчиц и исполнять их – настолько здесь всякая последняя швея – художница. Теперь, в эту минуту одеваться доставляло мне такое же наслаждение, как год тому назад – чтение Лаврентьевской летописи. Я любовалась своим отражением в зеркале, и сознание того, что я молода и хороша собой – наполняло меня чем-то новым.
Как могла я прожить на свете столько лет – и не знать и не замечать своей внешности!
Я уже прикалывала шляпу, как в дверь постучалась наша madame Odobez.
– Petit bleu! Oh, mais vous êtes devenue tout â fait parisienne131, – сказала она, с улыбкой смотря на меня и подавая городскую телеграмму – carte-lettre. До чего чувствительны к внешности эти француженки! Они не пройдут молча мимо того, что красиво. Я сейчас же догадалась, что это была телеграмма от него.
Mademoiselle.
Ne venez pas ce soir, nous n’aurons pas le temps de causer. Veuillez bien agréer avec tous mes regrets, – l’expression de mes sentiments très respectueux et très dévoués.
Вечером пришел немец, и мы пошли с ним гулять в сквер Observatoire133. Он что-то говорил… я не слушала… Какое-то досадное чувство наполняло мою душу, и я не могла дать себе отчета – почему…
Отчего все чаще и чаще думаю о нем? Неужели полюбила его? До сих пор я не знала, что такое любовь… и не понимала. Ну, что ж? все надо знать, все надо испытать в этом мире… А любовь для меня – нечто такое новое-новое…
Какое-то радостное и гордое чувство наполняет душу. Мне кажется, будто я не жила до сих пор, точно чего-то ждала… теперь – начинается жизнь…