Что видели эти несчастные существа со дня рождения? Один камень кругом да сердца людские такие же твердые, у них нет ни поэзии детства, ни молодости, ни куска хлеба на завтрашний день…
Им все равно убивать и грабить, потому что им –
С утра уложила все вещи и послала мисс Кэт телеграмму, спросить – когда она дома. Получила ответ – в пять часов. При моем незнании путей сообщения я должна была выехать за два часа.
Мисс Кэт живет ужасно далеко: на другом конце города.
Прекрасный каменный дом-особняк, как и большинство здешних домов, с обязательным садиком впереди. Я захватила с собой фотографии в русском костюме, чтобы хоть этим выразить свою признательность мисс Кэт за ее любезность; утром послала такую же викарию.
Вся семья была в гостиной. Мисс Кэт представила меня матери, племяннику – молодому человеку, консерватору из Британского музея, который казался счастливым исключением среди англичан – он был очень способен к языкам и порядочно говорил по-немецки и по-французски.
Отец его, художник, брат мисс Кэт, был в России в свите герцога Эдинбургского – и теперь сопровождал наследного принца в его путешествии по колониям.
Я не чувствовала ни малейшего стеснения, разговор завязался просто и непринужденно о России, – видно было, как все члены семьи дорожили тем, что одному из них удалось увидеть такую далекую страну.
Акварель – внутренность Успенского собора – висела на стене; на большом бархатном щите среди медалей, блюд и всяких других редкостей – я увидела и нашу икону. Принесли альбом и показали фотографию отца в большой русской шубе. Потом, в свою очередь, показали мне весь дом, выстроенный, как и все дома здесь, удивительно разумно, обставленный комфортабельно и уютно.
Когда мисс Кэт вернулась со мной в гостиную – к five o’clock tea пришли еще друзья дома: немолодой мужчина с дамой и еще молодой человек.
Завязался общий разговор; меня расспрашивали, что я изучаю, трудны ли юридические науки. Я вспомнила – мне рассказывали, что один из наших соотечественников, приговоренный здесь за подстрекательство к убийству на полтора года каторжных работ, по окончании срока вышел из тюрьмы в злейшей чахотке. Он ежедневно вертел в одиночной камере огромное колесо, перепрыгивая беспрерывно со ступеньки на ступеньку; механизм верчения был устроен так, что в случае остановки он рисковал раздробить себе ноги…
И я воспользовалась теперь случаем, чтобы высказать этим, более нас цивилизованным людям, все свое возмущение жестокостью и бессмыслием такого наказания.