– О нет, вертеть колесо – это не бессмысленно, – с живостью возразил один из гостей. – Насколько мне известно – это мельничное колесо – они таким образом мелют себе хлеб.

– Но согласитесь, что такие наказания жестокостью своей превосходят самое преступление, – настаивала я. – Надо же иметь сострадание.

– Сострадание? – с холодным удивлением спросил англичанин, точно я сообщила какую-то новость.

– Ну да, – продолжала я, с недоумением глядя на этих интеллигентов. – Сострадание к преступнику.

– Для преступника нет сострадания. Он нарушил законы общества и должен быть за это наказан, – медленно, с расстановкой сказал один из гостей, который пришел с дамой.

– Но ведь этот человек еще и не убил никого, – сказала я наконец.

– А если убил – за жизнь должна быть отдана жизнь, – с живостью сказал другой гость. – Он должен быть повешен.

– Он должен быть повешен, – как эхо повторили остальные.

У меня язык прилипнул к гортани при виде того, до чего чуждо было этим людям то чувство, которое с детства воспитывается в нас почти религиозным отношением к «несчастным», которое заставляет мужика, крестясь, подавать копейку арестанту, а других, кто побогаче – посылать в тюрьмы подаяние.

Это было свыше моих сил. Я забыла совсем, что нахожусь в чопорном английском салоне, и вскочила с места.

– И вы ходите в церковь, читаете Библию – как смеете вы считать себя христианами, раз в своем законодательстве держитесь ветхозаветного правила «око за око, зуб за зуб?!» – закричала я в негодовании, от волнения, мешая французский, немецкий и английский языки.

– Ведь смертная казнь бессмысленна уже потому, что не достигает цели. Кого «вознаграждает» отдача одной жизни за другую? Родных убитого? да ведь казнью преступника нельзя оживить его жертву. Если вы, общество, присваиваете себе право судить преступника – докажите ему, что вы достойны этого права, что вы нравственно лучше, выше его… а для этого, прежде всего – отнеситесь к нему с состраданием, постарайтесь исправить его. А вы – ведете его на виселицу… Чем же, скажите, чем вы лучше его?!

Что-то подступило мне к горлу – я не могла больше говорить…

– Но ведь у вас, в России, есть смертная казнь?

– Нашему уголовному процессу и общественному мнению чужда смертная казнь, – с гордостью сказала я, с трудом переводя дыхание.

И только тут ясно поняла, какое счастье, что нашему народу так чуждо это холодное, вполне сознательное жестокое отношение к преступникам, на какое я неожиданно наткнулась в этом интеллигентном обществе.

– Бороться с жестокостью народа малоцивилизованного еще можно, надеясь на то, что просвещение смягчит нравы. Бороться с жестокостью цивилизованного гораздо труднее: он умеет создавать себе разные опоры в виде общественного мнения, науки и проч.