Ученый не пытался, по-видимому, возражать; и вскоре, увлеченный своими мыслями, заговорил о нации.

– По-моему, государственность и религия необходимы, необходимы; в русском народе есть этакий христианский дух, которого я не замечаю здесь. Как сказал Гексли: люди, проповедующие «возлюби ближняго своего, яко сам себе», в жизни рады друга другу горло перерезать; а люди, убежденные, что человек произошел от обезьяны, и материалисты, в жизни следуют принципу – «положи душу своя за други своя».

– Так вы убеждены в том, что и у вас есть христианский дух?

– Убежден.

– Ну, а как же связать с этим противоречие ваших собственных слов: вы ведь против того, чтобы женщинам давали права. А между тем, в Евангелии сказано: возлюби ближняго своего, яко сам себе. Без различия пола. И вот, согласно этому принципу, каждое человеческое существо должно иметь одинаковое право на жизнь, на существование, тогда как при настоящем положении дела женщина должна жить, не имея равных с мужчинами прав. И если вы признаете это законным, естественным и восстаете против ее освобождения – какой же это христианский дух? Где тут любовь к ближнему?

Мой собеседник окончательно смутился, не находя выхода из собственных противоречий. И после неловкого молчания – вдруг заговорил о себе…

– Я тороплюсь уехать из Парижа. Заниматься здесь неудобно; национальная библиотека открыта только до 4 часов, книги приходится покупать… А характер французский – это наружная вежливость, а внутри – homo homini lupus… Немцы откровеннее и сердечнее; с нетерпением жду, скоро ли буду в маленьком немецком городке.

Книгоед! – подумала я.

– Робок я очень, знаете ли, – продолжал магистрант, – да нет у меня в голове этой… архитектоники.

– И слога? – спросила я.

– Н-нет… насчет слога я, знаете ли, стараюсь… а вот нет у меня архитектоники, построения, плана книги… и не знаю просто как быть.

«Да, не знаешь как быть оттого, что у тебя нет научного гения, творческой жилки», – подумала я, глядя на его ограниченное лицо. Нельзя высиживать из себя насильно книги.

После завтрака к нему подошел поэт Самуилов; начался спор, не возбуждавший моего внимания. И все-таки, несмотря на всю разницу наших взглядов – ученый был для меня симпатичнее этого самоуверенного нахального субъекта, горячо толковавшего о политике…

– Ах, не говорите вы этого слова «режим», – с гримасой прервала я его речь. – И видно сейчас, что вы – не русский человек. Надо говорить «образ правления».

– Ну вот еще! – небрежно возразил он.

Я вспыхнула.

– Я, как чисто русский человек, стою за систему своего родного языка, а вы русские евреи – с удивительною легкостью вводите в нашу речь иностранные слова. У вас нет этого чутья, чистоты русской речи, к которой мы привыкли с детства; вас не коробят слух эти выражения! – с негодованием воскликнула я.