Неожиданно узнала, что любители из русских, живущих здесь, ставят «Дядю Ваню». Я так мало имею сношений с русскими, что решительно ничего не знаю, что у них делается. «Дядю Ваню» я еще не видала…
Что за пьеса! что за впечатление!
Говорят – пьеса эта для нас скучна: в провинции жизнь такая же, и со сцены пьеса кажется невыразимо скучной. Но здесь, на ярком, пестром фоне парижской жизни – эта картина русской жизни выделялась так резко, производила такое сильное впечатление. Казалось – вся зала, все зрители переживали одно чувство. И настроение, о котором столько было споров – можно или нельзя ставить его на сцене – это настроение так и сообщалось зрителю…
И казалось мне, что я среди парижского веселья, шума – расслышала один звук, проникший прямо в сердце – голос с родины, – отзвук ее жизни. Хоть и в Париже живем мы, русские,
В самом деле, – что я делаю, что я делаю?! Куда иду?..
Все время спектакля – кругом направо и налево – шли горячие споры, разговоры. Одна я, не имея никаких знакомых среди соотечественников, сидела как чужая… и не могла подойти ни к одному кружку, с которым бы у меня нашлись общие интересы, общее дело… Сколько было разговоров о России, о том, что там делается…
Я вернулась домой вся разбитая, вся подавленная угрызениями совести.
За это время – я забыла обо всем на свете, забыла о России и о том, что у меня, как у всякого, есть долг по отношению к родине, что, живя за границей, не должна терять времени, что всякая минута должна быть употребляема с пользой… и я должна дать в ней как бы нравственный отчет обществу.
Что же я делаю??
И я чувствовала, как стремглав падаю куда-то… Я совсем потерялась… и не знаю, что с собою делать.
Когда я оделась в светло-голубой сарафан, кокошник, и белая фата спустилась сзади до полу – я невольно засмотрелась на себя в зеркало…
Что, если бы я пришла к нему в этом костюме, опустилась бы перед ним на колени – устоял ли бы он против моей мольбы? Неужели его сердце не тронулось бы?
И какой-то тайный голос шепчет: попробуй, иди… Что ж? Завлекать его своею внешностью, что ли? Того, который знает лучше, чем эту внешность – мою душу…
Я вся блестела холодным блеском, как снег и лед моей родины.
Когда сегодня принесли сарафан – Кларанс просила непременно сойти показаться. Я знала, что опять встречу у нее то же общество… Оно дает мне забвение, туда я убегаю от себя самой; – и как магнит какой-то тянул меня в эту беспорядочную среду художников, литераторов, артистов, где все живут надеждами и любовью, – в эту атмосферу бесшабашного веселья.