– Да я и не русский писатель, а еврейский.

– Ну и пишите по-еврейски! к чему писать на чужом для вас языке.

– Позвольте, да разве можно запретить кому бы то ни было писать по-русски, раз я хочу этого? Я настолько хорошо знаю русский язык, смею сказать, что, быть может, буду блестящим стилистом.

– Недавно сказал, что Максима Горького испортят восхваления критики, – а сам себя еще до всяких критик возвел уже в блестящие стилисты, – эх ты, бахвал! – с пренебрежением подумала я.

…И все мои симпатии были на стороне соотечественника, забитого, робкого, но смиренного. Эта добродетель смирения – великая вещь.

Вечером я сошла к Кларанс. Она была одна. Я просила ее проанализировать его почерк.

– Это мужчина интеллигентный, но есть некоторые прорехи его ума (mais il у a certains trous dans son intelligence). Человек этот много страдал и вследствие этого создал себе такой характер искусственно; он очень сдержан, очень скрытен.

– Не находите ли вы, что эти сжатые строчки указывают на любовь к деньгам? – спросила я.

– О, да. Я только что хотела это вам сказать. Но им можно управлять, если вы будете знать его слабые стороны. Esprit d’ordre²⁶⁶. В общем – хороший характер. Au fond c’est un bon caractère²⁶⁷.

Напрасно, значит, назвали его иезуитом, он вовсе не так плох на деле… радовалась я.

Но все-таки – разве достаточно анализа почерка?

31 декабря, вторник.

Смотрела Большую Энциклопедию и вдруг неожиданно нашла там Lencelet. Сколько их! и все интеллигенты – то ученый, то литератор, то судья. Его это родственники, или просто однофамильцы?

И мне казалось, что я видела его…

1 января 1902 г., среда.

Вот и Новый год. Здесь обычай рассылать поздравительные карточки в этот день. Как была бы я счастлива получить один узенький лист бристольской бумаги, один из тех, который когда-то видела у него на столе. Но… ведь он даже не считает меня за знакомую, конечно не пришлет!..