– А ты хочешь? – спрашивает он меня.

– Я хочу, как хочешь ты, – отвечаю я, стараясь придать своему лицу как можно более беспечное выражение.

Мы остаемся пить чай.

Я смотрю на его движущуюся большую фигуру в толстом вязаном свитере и вижу, как мы входим в его темную тихую квартиру, запираем за собою дверь и, не включая света, бросив вещи прямо здесь же, прижимаемся друг к другу. Я знаю, что этого не будет и не может быть. Я придвигаю к себе чай, сыплю в него ложечку сахара, сыплю другую, дую, отпиваю немного. Он жует печенье и разговаривает с матерью.

Гарикину мужественность до звона в коже подчеркивает присутствие мягкого и округлого существа: пусть это вовсе немолодая женщина, пусть даже это его мама. Чем меньше, нежнее, мягче эта особа, вошедшая в дремучий и крепкий мир Гарика, тем сильней, по контрасту, чувствую я его мужественное начало.

Он бесконечно, мучительно красив. Нужно иметь извращенный художественный вкус, чтобы понять эту его красоту, грубую, бесконечно мужскую красоту. Весь вылит из стали, шерстяной серый свитер, теплая вихрастая крепкая голова, влажные подвижные губы, утонувшие в мягких усах и бороде, твердый взгляд, серые глаза… сила в нем сквозит… все это отзывается во мне многоликим звоном. В его широкой, пронизанной толстыми жилами мускулистой руке трепещет маленькая нетерпеливая чашка.

Их разговорам с матерью нет конца. Он стоит, такой мощный зверь, напротив нее – пышногрудой и мягкой, с маникюром на руках, в тонких нейлоновых чулках и с тонким женским голосом против его густого и низкого, и от этого соприкосновения ее женского начала с его крепким мужским во мне вздрагивают и начинают дребезжать тысячу чертей.

Дядя Гриша с какими-то друзьями из их родного города Хмельницкого играет в зале увлеченно в шашки. Гарик с аппетитом поедает одно печенье за другим. У этого человека какие угодно аппетиты, интересы и желания, кроме одного. Я праздно сижу, достаю из коробки печенье, надкусываю его, запиваю чаем. Еще глоток. Нет, этому человеку весьма уютно здесь, за чаем. Надеяться отсюда выбраться бесполезно.

В конце концов мы уходим.

Войдя в его квартиру и поняв, что все безнадежно, я ложусь на диван лицом к стене и устало закрываю глаза.

Он поднимает с пола брошенное мною пальто, туфли, несет их в шкаф. Снимает свое пальто. Аккуратно вешает его на вешалку. Снимает сапоги, укладывает их на место. Заходит в кухню, вешает ключи на крючок.

Я лежу, закрыв глаза и, как ни стараюсь, не могу перестать внутренне сопровождать каждый его шаг, каждое его движение с каким-то болезненным напряжением.