Мир книг, мир великих писателей, гениальных художников… Все это он любит, да… это нас объединяет… но у него, кроме этого мира, есть еще другой мир – реальный. Гарик чувствует себя совершенно уютно в реальном мире. У него есть шанс встретить другую. У меня – нет! У нас с ним неравные позиции. Он в более выигрышном положении.

Я возвращаюсь в помертвевшие комнаты, прохожу в светлую, как смерть, спальню, ложусь в залитую солнцем постель, а в душе моей – лабиринт из мрака, длинный непроходимый тоннель, в котором ни зги не видно.

Неразрешимая путаница здесь состоит в том, что я буду ревновать к работе любого мужчину, а того, кто по утрам никуда не спешит, вряд ли смогу полюбить.

Почему же я, в принципе, человек не пустой, так завидующий людям, занятым делом, физически и умственно как будто полноценный, – почему оказалась я в одиночной камере под названием «моя квартира»? Где, в чем допустила я роковую ошибку? Почему я продолжаю ее допускать? Как из этого заколдованного круга выйти?

Ответов на эти вопросы я не знаю. Я не знаю, в чем проблема, – и в этом моя проблема.

Уснуть не тяжело, это не стоит ни капельки труда, несмотря на то что сейчас еще нет девяти утра, а проснулась я чуть более получаса назад, проспав до этого всю ночь в объятиях Гарика. Теперь, без него, я впадаю в нездоровый, ужасный, страшный сон. Я впадаю в него с быстротой щелчка пальцами.

* * *

В течение дня Гарик часто звонит: по три, по четыре раза в день. Разговор у нас короткий и совершенно стандартный. Я могла бы, если бы захотела, записать ответы на пленку и, если бы каждый раз, как он звонил, вместо того чтобы отвечать, я включала бы запись, получался бы все тот же диалог:

– Как дела? – спросит он.

– Все хорошо, – ответит пленка.

– Ну о’кей. Я позвоню тебе попозже, – скажет он.

– Гуд-ба-ай, – предельно естественным, спокойным голосом ответит пленка.

Это равнодушное «гуд-ба-ай» каждый раз стоит мне огромного напряжения воли. Как если бы Гарик, каждый раз ударял меня плетью, а я, стиснув зубы, старалась не охнуть, не сморщиться, сделать вид, что я вовсе не заметила этого удара, и как ни в чем не бывало, улыбаясь, прощалась до следующего раза. И так каждый раз.

Отчего мне так больно всегда при звуке его спешащего, занятого голоса?

* * *

За окнами рассвет.

На слабо очерченных в бледном свете утра предметах еще лежит отпечаток какого-то особенного чуда, которое чувствуется во всем – в непроснувшихся шкафах, в молчаливо замерших чайниках, в таинственно светлеющих кронах деревьев за окном… Раннее-раннее утро.

Гарик моется в ванной, и я слышу плеск воды, доносящийся оттуда. В прихожей, на таком пронзительно досягаемом расстоянии – висит еще его куртка, здесь же красуются его туфли. В кухне горит яркий свет, и все, все в доме плещется, воркует, теплится, дымится, похохатывает, танцует, светится присутствием Гарика.