Если он сейчас сядет читать или смотреть телевизор, – брошу его. Вот тебе самая святая клятва – брошу!

Раздается телефонный звонок. И вот начинается бесконечный разговор. О делах.

– Вы художник-оформитель? Сколько лет вы этим занимаетесь? А, ну, это чудесно…

Открыла глаза, балдею от вида его лица в морщинах и шрамах и мощной руки, скручивающей телефонный провод. Невыносимо люблю его. Ненавижу. Надо его бросать.

* * *

Позвонила Маша. Очень расстроена. Жалуется, что у нас здесь, в Америке, жизнь, как в трудовом лагере. Жалуется, что Пол слишком много работает, что она его совсем не видит, что он мало уделяет ей внимания.

Ничего себе! Такого поворота событий я никак не ожидала. Красавице Маше, образованной, стильной, утонченной – не уделяют внимания?! Быть того не может!

– Он уезжает на рассвете, а возвращается так поздно, что уже еле держится на ногах, – жалуется Маша. – Даже эти два часа, когда он дома, у него в одной руке вилка, в другой – телефон. Он даже поесть спокойно не может, вечно у него какие-то дела!

– Ты не слышала, – говорю я Маше, – как эмигранты называют Америку? Трудовой лагерь с усиленным питанием!

– А засыпает он – едва прикоснется головой к подушке! – продолжает Маша. – Что это такое? Я что, приехала сюда, чтобы сидеть одна в клетке?

– Как мне это знакомо! – удивленная, заявила я. – Неужели и твой Пол такой? Я тебя понимаю. Я знаю, что ты чувствуешь. Я просто не могу поверить, что и твой Пол – такой же.

* * *

Мы сидим в японском ресторане: Гарик и я. В окно видна наполняющаяся сумерками улица, по которой постоянно мелькают прохожие. Там зябко и холодно. А в ресторане уютно, на столиках, горят свечи. Гарик рядом. Играет японская музыка. Юная японка в кимоно подносит Гарику пиво, наливает в замороженную кружку. Через несколько минут она подает наши блюда, украшенные кустами свежей зелени, морскими водорослями, душистыми корнями. Как будто что-то отравленной стрелой пронзает мой уютный непроницаемый мир, и в пробитую дырочку начинает струиться тревога, чувство нарастающего дискомфорта.

Я начинаю анализировать: откуда пошла боль? Эта тоненькая юная официантка… Неужели… не может быть… Не могу ж я в самом деле уже к официанткам ревновать! Да тем более, она – японка, о чем он может с японкой говорить? Во мне происходит работа. Что-то подчиненное или готовое подчиняться в осанке юной девушки, постоянно услужливо склоняющейся перед Гариком? Ее нежная тонкая кожа, ее улыбка? Ее молодость? Что пронзает меня отравой? Почему?

У нее на халате – разрез доходит почти до груди. Она стоит перед ним в услужливой позе, готовая исполнить все его прихоти, приблизив свое юное нежное лицо к его изрисованному морщинами и шрамами, грубому, напоминающему быка лицу так близко, что он, наверное, испытывает сексуальное возбуждение, прямо здесь, сидя на своем стуле. Наверно, он созерцает ее обнаженное тонкое тело. Возможно, ее грудь красивей моей. Я далеко не такая хрупкая и тоненькая, как она. А что мешает Гарику как-нибудь прийти сюда без меня и снять эту нежную юную девочку? Ведь я даже знать не буду, если у него с ней будет запойный день секса. На отель у него деньги есть. На нее – тоже. А что, если так и есть? А что, если вот с такой какой-нибудь нимфеточкой он и развлекается втайне от меня, и уж не удивительно, что на меня ничего, совершенно ничего не остается…