Ликующая острота этого ощущения продиктована сознанием кратковременности Гарикиного присутствия. (Сейчас он примет душ, быстро что-нибудь выпьет, может быть, поест и… укатит.) А пока в ванной журчит вода, радость жизни, как в калейдоскопе, крутит передо мной все свои рубиново-сапфировые грани.

Зачем думать о том, что будет после того, как он уйдет. Это будет еще не скоро. После душа будет еще одевание… потом – чай… еще не скоро… уйдет. А пока вода в ванной плещется, как духовой оркестр играет на военном параде. Утро-о!!!

Я наполняю тарелки и чашки, которые кладу перед ним на стол, не бутербродами, не шипящей яичницей с ветчиной, не чаем, не молоком, не кофе – я подаю ему тарелки, наполненные моей, комом в горле стоящей любовью, мучительной любовью, болезненно забившей все поры моего организма. С пронзительным звоном наслаждения, граничащего с болью, я наливаю в фарфоровую чашку струей из своих жил горячую, дымящуюся – свою нежность.

* * *

Мы стоим у дверей, я и Гарик.

Он торопится на работу, я остаюсь дома. Он в тяжелых поношенных туфлях, я – босая. Его стопа в четыре раза шире моей, его ноги – мускулистые и широкие, мои – худые и длинные. Он в протертых джинсах, на широком мускулистом заду и с тяжеленной связкой ключей на кожаном ремне, на моей попе одни лишь трусики. Он – в широкой брезентовой куртке на мощных плечах поверх рубашки и свитера, я – только в маечке на бретельках на голом теле.

Его редеющие, коротко постриженные волосы аккуратно причесаны и уложены феном. Мы стоим друг против друга: широкий, коренастый, невысокий, с пузиком и лысеющий, однако самоуверенный и жизнерадостный он – и худенькая, высокая, черноволосая и юная, но тем не менее страшно неуверенная в себе, страдающая я.

Почему с такой отекшей, распухшей рожей и торчащим животом он чувствует себя уверенно, а я, несмотря на свое гладкое лицо, узкую талию и впалый живот, смотрю на его поношенную, самоуверенную физиономию снизу вверх? Что это – что придает ему столько победоносной уверенности в себе? И почему я чувствую себя, как на пороховой бочке?

Что это, что у него есть, а у меня нет, что нас в такие неравные условия ставит? Ум? Это единственное, что напрашивается. Ничего подобного: я, может, даже во многом умнее его. Но, что же? Что это, что, несмотря на все мои преимущества перед ним, ставит меня в подчиненное положение по отношению к нему?

Ни густота моих волос, ни тонкое белье, ни изящество моих рук и ног, ни тонкость тела, ни озноб от эмоциональной зависимости от Гарика, ни жар, палящий из-под моей маечки… ничего не помогает. Ничто не выводит Гарика из равновесия, ничто не возвращает его с дороги. Мощной и уверенной рукой он ныряет ко мне под тоненькую майку, быстро щиплет за живот и, как ни в чем не бывало, зловеще, самодовольно усмехаясь… уходит.