Даже в этом ужасном состоянии я помнила, не памятью, а звериным инстинктом, что жизнь мне дана только одна и, раз лишив себя ее, второго шанса не будет. За пределами жизни, вероятнее всего, пустота. Небытие. Могила, черви, мамины слезы. Куда же исчезла в моем организме выпитая водка? Нужно было облегчить свое состояние водкой и уже не в такой интенсивной боли решать, что делать. Выпей. Закончить все и потом не поздно. Может, еще как-то образуется. Выпей.

Впереди, шагах в пятидесяти от меня, светился, как в сказке, неоновый бар. Все-таки это хорошо, что в Нью-Йорке на каждом шагу бар или ресторан. Снова – прилив надежды.

Я оказалась в толпе людей, в удушающем запахе пота и спиртного. Оглушительно дребезжала музыка, вернее, то, что эти дикари называли музыкой: звуки жестянки, ударяющейся о корыто, и улюлюканье с похлопываньем ладони по рту. Среди свиста и смрада, в адски красном освещении неона стояли, толкая друг друга уроды-мужчины и уроды-женщины. У них были корявые носы, торчащие зубы, слюнявые рты, косые глаза. Они хохотали, дико разевая пасти, говорили друг с другом, ухаживали друг за другом, обманывали друг друга, курили сигареты и наркотики, пуская в воздух адски клубящийся серый дым, посасывали свои «дриньки», выходили из бара, чтобы трахнуться друг с другом с той же легкостью, с какой совокупляются кошки и собаки, оставляли друг друга с той же легкостью, с какой оставляют друг друга кошки и собаки. Это был цивилизованный обычный американский бар, где собирались обыкновенные американцы и где – я теперь это окончательно поняла – никогда, никогда мне не только не встретить близкого человека, но даже не согреться душой настолько, чтобы перестать умирать от невыносимого одиночества. Я поняла еще раз со страшной, пронизывающей ясностью, что Гарик Ландман был моим единственным шансом и что, если я действительно его потеряла, – я потеряла свой единственный шанс. Вот, оказывается, почему так ошеломляюще действует на меня разрыв с ним. Как в песне, «свет сошелся клином…»

Я смотрела на освещенного неоновым мертвенным светом бармена и начинала понимать, что можно уже и не пить, что выхода никакого нет, а я навсегда останусь вся, целиком, в жизненной зависимости от равнодушного холодного Гарика, который будет мучить меня, мучит, мучит…

Однако, официант спросил, обращаясь ко мне:

– What would you like to drink, miss?[98]

Машинально, я ответила:

– Double shot of vodka with water on the side, please.[99]

Залпом выпив оба стакана и задержав во рту прохладную льдинку, я вышла из адски освещенного бара. После второго приема двойной порции водки приятное тепло растеклось в моих руках, ногах, груди. Льдинка во рту приглушала жар внутри меня. В то же время мне было холодно. Меня начало колотить от холода. Дрожь волнами ходила по телу: волны были то холодные, то горячие. Пот выступил у меня на коже. Вдруг я почувствовала – во мне словно волдырь прорвало – полились, полились слезы. С удовольствием чувствуя, как заплетаются мои ноги, как приятно растекаются мои внутренности, как приятно двоится в глазах, я, как на пленке замедленного действия, запрокидываю голову и вижу: ярко, сотней ламп освещенный небоскреб, уходящий под самое небо. Я стою у подножия гигантского здания. Оно кажется мне хрустальным, роскошным, недосягаемым, и при виде его бурные слезы вдруг вырываются из самой глубины меня. В какое-то мгновенье, я как бы хочу пощупать себя, удостовериться, что это я, что все, что происходит, происходит действительно. Я вижу, что это я, но не верю!