Сквозь туман и огонь до меня все же доходили звуки его мягкого, пусть притворно, но ласкового голоса: «Тише, тише, мой ребеночек, родная моя, тихо! Я здесь… Я люблю тебя… тихо, тихо»… И хоть я смутно чувствовала, что уже сорвалась в пропасть, все же при звуках этого голоса я понимала, что в ближайшие, по крайней мере, часы – со мной ничего не случится.

* * *

Открыв глаза утром, прежде чем я увидела его в постели рядом с собой, я почувствовала, как эхо, во всем своем теле: он здесь, он здесь, он здесь….

Как будто он был мощный дубовый сук, на котором я, зацепившись, повисла, когда, сорвавшись в пропасть, летела вниз. Но ведь он такой нечуткий: скинет меня в любую минуту.

Пока он здесь – я защищена. Даже один день отсрочки этого надвигающегося на меня, чего-то ужасного, даже один час, даже каждая минута… как много они значат!

На балконе щебетали птицы. С улицы доносился шум машин. Мне странно было узнавать все ту же жизнь. Как будто я, не веря себе, от радости все-таки признавала: ничего не произошло! Город шумит, как обычно. Гарик здесь. Я – жива.

Голенький, тепленький, мягонький, мускусный, бородатый – он лежал рядом, и от его голых рук и волосатой груди тянуло нестерпимым блаженством и нестерпимой болью одновременно. Отчего снова эта нестерпимая боль? От преизбытка нежности к этой мускусной плешивой голове? От воспоминания кошмара вчерашней ночи? Осторожно, мягким движением, я приспустила одеяло с его плеч и с отвращением и ужасом увидела изуродованную ранами спину, всю в темно-лиловых подтеках, в красных, перламутровых рубцах. Он спал.

О, Господи! Первое, что я почувствовала при виде этой спины, еще прежде, чем успела подумать что-то, было сожаленье, что я не избила его так, чтобы живого места не осталось. А тут еще оставались целые магистрали неповрежденных участков. Была ли эта боль достаточным испытанием для него? Следовало ли его простить и принять опять из-за такой ерунды?

Прежде чем я смогла, поймав это молниеносно промелькнувшее ощущение, что-то ответить себе, так же молниеносно промелькнуло другое, совсем ясное ощущение, что все, что я перед собой вижу на его спине, нормальный человек сделать не мог.

Никогда прежде у меня не возникало сомнений в своей нормальности, какое появилось теперь, когда я лежала солнечным утром в постели, рядом с Гариком, который, почувствовав мое пробуждение, потянулся большими мягкими руками ко мне. Моя нагота таяла в его волосатости. Называть это можно как угодно: но только нормальный человек не мог бы сделать такого, как бы второй ни был не прав или виноват.